перепутье

не делись со мной своим сердцем. я его съем, не разрезав. ни ложки, ни вилки мне не нужны. ты на развилке: я или нормальная жизнь.

как же надоело. — что этот чертов пацан делал рядом с тобой?— его голос тихий, рычащий от бьющей внутри злобы. сколько можно. заламывает ей руки, жмет к настенной мраморной плитке. — цукаса-кун, я, я не… под пронзающим напором, так и полыхающих клокочущей ревностью глаз — хватит одного взгляда, чтобы замолчать. снова. снова злится на нее. но что она может сделать? парни один за другим липнут к ней не переставая. резкая боль прошлась по всей длине рук от его натиска. с губ срывается всхлип, подхватываемый еле уловимым вздохом. он всем телом жмется к ней, одним рывком срывает одежду. гортанный крик мучает голосовые связки, когда грубо проникает вовсю длину. — мхм… — ноги обхватывают торс, когда зубы вонзаются в кожу шеи. горячие слезы текут рекой, тихие-тихие стоны удовольствия разносятся над его ухом, потому что громче она не хочет. стесняется, боится. темп ускоряется, тела прижимаются друг другу еще ближе, словно хотят слиться, стать единым целым. она сильно, очень крепко, будто боясь потерять грань между реальностью и наслаждением, обнимает бледную спину. намеренно дышит в ухо, чтобы он знал о том, что она все еще жива, с ним рядом. никуда не ушла. слезы мочат рубашку и кимоно. и что, что они в одежде, полусидя занимаются сексом на кухонной столешнице? кто сказал, что нельзя? им надо остыть успокоиться. он выпускает всю свою злость на нее, ведь все-таки она виновник ее появления. поэтому спокойно принимает, внимательно слушает, что говорит его мертвая душа, полыхающая в унисон с ее. — ах! как кошка, гибко выгибает спину. он нашел место, где не сможет сдерживать, удушающие крики экстаза. пальцы зарываются в густые темные волосы, сжимают их в то время, как его намертво вцепились в нежную кожу ягодиц. она начинает биться из стороны в сторону, словно в агонии крича. старается делать глубокие вдохи, сфокусировать взгляд на одной точке, но, черт! стоны рвут глотку на части, тело дрожит от приятных ощущений, внизу живота же фейерверк. боже, если кто-нибудь сказал ей, что она будет трахаться на столе с призраком, рассмеялась бы в лицо не задумываясь. она — человек нежный, ранимый, даже наивный. а тут… такое. нет, ей стыдно. ужасно стыдно и неловко, но не имеет права отталкивать его, иначе… несдобровать. слюновыделения стало слишком сильным, слишком много, она не успевает проглотить, давится ими захлебывается. — цу, цу, гхам… — язык не слушается, заплетается в ее словах, стонах, слюне. хочется. как же хочется сказать: «цукаса». на одном издыхание, словно подыхает. он заставляет двигаться в такт своим движением. вверх, в бок, резко в вниз. и также резко вонзает ногти в кожу, притягивает ближе так, чтобы полностью утонуть в ней. хорошо. невыносимо хорошо. щеки, лоб, уши горят, а под пристальным взглядом, словно языки пламени, глаз — можно окончательно покрыться краской. а он, сволочь такая, усмехается над ней и тянется к губам. она вытягивает их в трубочку, ожидая поцелуя, но вместо этого слышит над ухом звонкий смех. — ненасытная какая. стыдливо прячет лицо ладонями, чувствуя себя той еще дурой. неожиданно все прекращается. он отстраняется и весело с задорностью широко улыбается, сверкая острыми клыками, исчезает в черной дымке. яширо… а яширо только с облегчением на душе и сердце вздохнула, уронив голову на столешницу. какое счастье. он ушел.       оставил огни в глазах, огни в мозгах и искры на истекающем сердце.