Словами не поможешь

В последнее время Уолт слишком часто плачет. Не то чтобы от печали или боли. Не то чтобы от страха перед несправедливостью мира. Явно не из-за разбитого сердца. Скорее всего от нечего делать. Никто бы не понял, никто в целом мире не смог бы проявить хоть каплю жалости. А Уолт, этот большой и глупый мальчишка, очень хотел бы, чтобы хоть кто-то его пожалел. Но всем было плевать, потому что само имя Уолт Тромби скатилось в разряд забытых и ненужных. Собственно, как и сам Уолт. И вот, каждый день, словно по расписанию, Уолт садится на своё любимое зеленое кресло со старой кожаной обивкой, и слёзы начинают течь так, словно так и нужно. Словно это его работа, которую он выполняет с особым усердием. Голос внутри него из раза в раз повторял: «Надо что-то делать». Да, надо. Но что? Кто на это ответит, если некого спросить? Да даже если бы и был, то это звучало бы настолько жалко, что Уолт даже не попытался бы задать этот вопрос кому-то из приближенных, особенно из его семьи. Кажется, дела у них идут чуть лучше, чем у него. Донна, его милая жена, служившая когда-то весьма удобной опорой, все же не оказалась настолько прочной, чтобы выдержать столь насыщенный поток проблем. Собственно, Джейкоб, его сын, тоже. На самом деле, Джейкоба никто так-то и не спрашивал, но он не слишком возмущался, когда дело дошло до переезда. Какой спокойный, уравновешенный, послушный ребёнок. Со стороны выглядело не так уж плохо. Почему это вообще должно выглядеть плохо? Шанс на новую жизнь — это всегда прекрасно. Можно не думать ни о жене, ни о ребенке, позабыть о семейных традициях, о поддержании своего статуса, как родителя. В теории, все это выглядело как «Красота по-американски» с счастливым концом, но была одна проблема: местная Анджела ему совсем не нравилась. Вплоть до скрипа зубов. Иногда он думал, как было бы неплохо, если бы машина Марты заглохла где-нибудь вдали от города в самый разгар снежной бури. Или чтобы кто-то вломился к ней в дом и прирезал просто из интереса, пускай это будет какой-нибудь поехавший ублюдок, чтобы ни её, ни его не было жалко. Или чтобы её кто-нибудь смертельно отравил. А иногда ему хотелось, чтобы все это произошло одновременно. В своих мыслях он представлял её мучения и ему становилось чуть лучше, и, откровенно говоря, отныне это было единственным успокоением в его жизни. Не то чтобы Уолт был слишком кровожадным человеком, вовсе нет. Когда ему в голову первый раз пришла такая мысль, он стоял у окна и смотрел на то, как таксист помогает Джейкобу поместить внушительных размеров чемодан в багажник, пока Донна, уже сидя на пассажирском месте, что-то печатает в своём телефоне. Тогда он подумал, что никогда раньше не видел этот чемодан у них дома и это показалось ему странным. У них был уже слегка потёртый серый, но этого новенького синего не было никогда. Выходит, она купила его недавно, только чтобы не брать старый. Чтобы не возвращать? Так ведь многие и не возвращают, тогда в чем смысл? Или таким образом она решила покончить с прошлым? Так сказать, перекрыть все пути к отступлению? Тогда это глупо и… почему в горле встал ком? Тогда он подумал: «Всё изменится». Вернее, он сказал это сам себе. Убеждая. Делая для самого себя вид, что это то, что непроизвольно всплыло в голове. Эта, безусловно светлая и предполагающая полные амбиций планы мысль, должна была послужить своеобразной заглушкой к другой, проносившейся в голове Уолта уже не первый день: «Всё летит к чертям». Заглушить не удалось. И когда дверца машины захлопнулась за Джейкобом и Уолт поспешил отойти от окна, в его голове внезапно промелькнуло: «Лучше бы она сдохла». Сперва корил себя. Потому что какая «сдохла»? Умерла, скончалась, отправилась на тот свет. Слишком грубое выражение! Особенно по отношению к женщине. Его воспитали так. Словно то, что не досталось старшему брату и сестре, досталось ему, Уолту. То есть, самое ненужное. Решимость, настойчивость, находчивость — всё это отсутствовало в нем, но у Линды и покойного брата было в избытке. Кому он такой нужен? Он думал об этом каждый день, ещё в детстве. Тогда это можно было списать на подростковые комплексы — ну что ж, у всех бывает, но всему же есть конец, правда ведь? Но конца не было. Хуже всего было в семейном кругу, потому что там он чувствовал себя инородно. Линда выбрала мужа под стать себе, но только придурка. А кому не нравятся придурки? Они забавные, уверенные, и умеют рассмешить, разве это не прекрасно? Уметь рассмешить кого-то вроде Линды — целое искусство. Но он из раза в раз справлялся, потому что в этом вся его суть. У него есть что-то, что удерживает его на плаву, какое-то призвание, талант. А у Уолта его нет. Уникальный ли это случай? Скорее всего нет, но узнать об этом достаточно затруднительно. Кто скажет об этом? Кто честно признается, мол, да, я совершенно ничего не умею и если бы мне с семьёй повезло чуть меньше, я не знаю, где бы был сейчас. О том, что после первой попытки стать хоть кем-то энтузиазм испаряется? О том, что ты абсолютно бесполезен и за всю свою жизнь не сделал ничего стоящего и каждый день жалеешь себя. О том, что… Это так больно. Думать об этом чертовски больно, но это уже становится частью своей жизни, так что иногда ты уже не обращаешь внимание. Но не исчезает и не стоит удивляться, когда ты в разгар семейного ужина отлучаешься на кухню, чтобы, к примеру, принести корзину с фруктами, уже тянешь к ней руки и вдруг останавливаешься. Что ты здесь вообще делаешь? Среди этих успешных и счастливых людей, ты всего лишь притворщик. Кто ты без своей семьи? Чего ты добился в одиночку? Почему не получается сдвинуться с места? Кажется, слишком много вопросов для нескольких секунд на кухне. Дыхание учащается, воздух липнет к коже. Нужно идти обратно. Нужно дождаться только, когда это пройдёт. Но сейчас говорить об этом более чем бессмысленно, ведь семейных ужинов больше не будет. За столь короткое время от его семьи не осталось практически ничего, только люди с одинаковой фамилией.

***

Уолта не мучали кошмары. Он спал как обычно — крепко и долго. Но в этом тоже была проблема: ему осточертел сон. Это было слишком правильным. Будто организм делает вид, что всё хорошо и ничего не изменилось, но ведь это не так. Тем ни менее, часы сна освобождали его голову от любых мыслей, что само по себе хорошо. Но он и так слишком долго не владел собой, у него не было контроля, сон тоже его лишал. Не то чтобы он отныне хотел держать всё под контролем, но… Ему бы хотелось хотя бы владеть ситуацией. Хотя бы понимать, как нужно обращаться с людьми, чтобы они уважали его так же, как и его отца. У того в арсенале всегда была бронебойная харизма и некая таинственность — возможно, из-за того, что он писал, возможно она появилась с возрастом, так, вроде бы, бывает. Уолт хотел держать ситуацию в своих руках. Возможно, не так сильно, как он держит кружку утреннего (полуденного, вечернего, ночного, неважно) чая: пальцы намертво вцеплены в большую округлую ручку, костяшки белые, а сами руки, кажется, чуть подрагивают от напряжения. Хотел бы он держать ситуацию в своих руках, но себя в руках тоже нужно было держать. А Уолту это не всегда удавалось.

***

Он честно пытался написать что-то своё, даже неоднократно, ещё до гибели своего отца. Всё кончалось довольно прозаично. Одно из двух: либо он, будучи преисполненным невероятным творческим порывом, пишет что-то буквально за два часа, а на следующий день самому и строчку прочитать стыдно, либо планирует написать нечто большое, грандиозное, но кроме набросков и пары абзацев ничего не выходит. Он никогда не рассказывал об этом отцу, потому что боялся услышать его совет. Он знал, что тот вряд ли посмеется над ним, скорее всего пожалеет, словно маленького, мол, ладно уж, потом получится, а потом скажет ему что-то вроде «пытайся, пока не получится» или «будь упорным». Просто сделай это! Как делает это твой отец. Что сложного? Действительно, задача не из самых трудных. Но у него не получилось ничего сделать и он решил, что все же писательство — не его удел. Это ведь всего лишь слова. Строки на других строках. То, что утомительно писать — а каково тогда будет читателю? То, о чём он пишет будет интересно другим? Будет ли трогать читательские сердца? А что с подачей? Стилем? Не слишком просто? Не слишком ли тоскливо? Шёл год за годом. И всё — потраченное впустую время. Старший Тромби сказал бы на это, что в шестнадцать лет уже метался по издательствам со своим первым романом («А было так чертовски холодно!»), сестра — что уже начала активно подрабатывать («Почти всю зарплату отдавала своей беременной подруге!»). А брат бы просто покачал головой, он был не слишком многословен, но в этом и выражалось его истинное стремление к эмпатии. Уолт часто вспоминал погибшего брата. Он уверен, что его все часто вспоминали, но вслух — никогда. Только Линда однажды выговорилась о нём. Это был поздний вечер, тогда они собрались в доме отца. Он вышел на крыльцо покурить, а заодно перевести дух после активного участия в разговоре, после такого у него всегда болела голова. Сестра вышла чуть позже и, по правде говоря, Уолт был не слишком ей рад. Не то чтобы он был на неё обижен: он не помнит, чтобы он хоть когда-то с ней ссорился или она делала что-то, что могло бы вывести его из себя. Скорее всего, проблема была в головной боли. Ему нужно было чуть больше минут одиночества и тишины, но он ненавидел молчать с кем-то, для него лучше было говорить хоть что-то, любой бред, приходивший в голову. Другие назвали бы это пустой болтовней и оказались бы правы. — Холодная ночь. — бросил Уолт. Даже не вопрос, а констатация факта. Он сам не понимал, что можно сказать на это. Линда не ответила. Он услышал только, как щёлкнула зажигалка. В темноте прорезался огонёк. — А вчера было тепло. Мы с Донной даже вышли прогуляться, Джейкобу как раз нужно было купить новый телефон. Эти новые модели, знаешь, странные. Мне порой даже страшно задумываться о том, что делает Джейкоб в своём телефоне, а ещё страшнее — зачем. — Если страшно — забери. — раздалось. — Парень должен сперва научиться жить здесь. — Ты слишком старомодна. — Уолт выдохнул облегчённо. — Это ты мне говоришь, только что рассказав о том, что не разбираешься в технологиях? — Линда фыркнула. — хватит забывать то, о чем говорил десять секунд назад. — Ты старомодна в плане воспитания. Это я имел в виду. — Да, старомодна. Но разве это плохо? Ты глянь на Рэнсома. — Я его уже год как не видел. — Ну, — Линда тяжело вздохнула. За столом тема отсутствия Рэнсома не поднималась, потому что все понимали — в семье Драйсдейлов явно были какие-то проблемы, о которых они сами рассказывать не хотят. — Он слишком дисциплинирован, чтобы срываться на мне или Ричарде. У него такой период. Такое и с папой бывало, помнишь? — Да, отдалённо. Думаешь, Рэнсом потом угомонится и станет таким же как папа сейчас? — Конечно, — Линда кивнула. — А как иначе? Хотя, я это вряд ли узнаю. Не думаю, что смогу дожить хотя бы до его пятидесятилетия. — она усмехается. — Ричард трепет нервы, работа — тоже, отдыхаю редко, да еще и курю эту дрянь, — она задумчиво взглянула на сигарету. — Какой к херам спорт, когда я трачу время на работу? Какая забота о себе, когда мне просто нужно хотя бы поспать? Какое, блять, долголетие, если я так быстро старею? Извини за выражение, Уолт. — Ничего, мне не десять. Секунд пятнадцать они молчали и это казалось абсолютно нормальным. Так и должно быть. Уолт подумал о том, что никогда не слышал от Линды подобных изречений. Потом ему пришло в голову дать ей номер знакомого психолога, но он быстро отогнал эту мысль. Линда обидится. Ей не нравилось говорить о своих слабостях, потому что она не считала себя слабой. — Знаешь, я никогда не сказала бы тебе об этом, если б не тот чудный пунш, который принесла Джони, но я так скучаю по Нилу. Иногда мне кажется, что это же полная глупость, что его нет. Ну такого просто не может быть. Потому что он не из того типа людей, которые… умирают. Ты понимаешь о чём я? Да, я думаю, понимаешь. Уолт, на самом деле, не слишком понял. — Иногда мне кажется, что его смерть неотделима от нас, это как будто… его просто вырезали отсюда, как с фото, но всем понятно, что он должен быть здесь. — очевидно стараясь не путаться в словах под давлением эмоций продолжила она. — Потому что он неотделим от нашей семьи. Вот сейчас я разговариваю с тобой и мне так чертовски не хватает Нила. Он заполнял бы все паузы, возникающие в наших разговорах, вставлял бы свои дурацкие шутки, а сейчас они словно… полупустые. И никто другой не сможет заменить его. Ты ведь тоже это чувствуешь, да? — Да. — его горло заболело так, будто он сдерживается от плача уже добрых десять минут. — Я тоже. — Это хорошо. Мы всё ещё семья. — Никто не забывает об Ниле, — дыхание стало неровным, из глаз брызнули слёзы. — Он не такой человек, чтобы, ну знаешь, говорить о нём вот так. Это такое странное ощущение… будто я могу оскорбить его тем, что говорю о его смерти. Даже сейчас я чувствую какое-то…я даже не знаю, я… — Уолт. — Линда будто вмиг протрезвела и её голос стал спокойным и нейтральным, как у врача. — Ты что, плачешь? Уолт, боже мой… Он не мог объяснить, почему. Возможно, это было из-за того, что о Ниле не говорили так давно, что все его эмоции не успели выйти наружу. Возможно, столь откровенные разговоры со своей обычно немногословной сестрой заставили его быть таким же откровенным с ней. Возможно, он просто напился и устал. Пунш действительно был чудным: сочетание груш с корицей и мёдом было великолепным. Линда аккуратно, будто боясь спугнуть, подходит ближе и хлопает его по плечу. Она не из тех, кто будет обнимать или допускать, что обнимут её. — Уолт, успокойся. — она сказала. — Пожалуйста. — добавила, будто подумав. — Ты ещё даже не докурил. Приведи себя в порядок и возвращайся. Мы будем тебя ждать. Ещё раз, будто ободряя, она хлопнула его по плечу, неловко хмыкнула и удалилась, оставив в смешанных чувствах. Но чуть позже от этого разговора было даже радостно. Сейчас бы он многое отдал за подобное.

***

В последнее время Уолт ест только потому, что так нужно. Аппетит будто исчез. Он знает, что с этим надо бы сходить к врачу, но из раза в раз приходит к тому, что разберётся сам. Главное, не перестать есть совсем. Он мог бы увлечься кулинарией, потому что просиживает дни дома наедине с холодильником, содержащим немалое количество продуктов. Но в рот ничего не лезло кроме совершенно безвкусных хлопьев, уже твёрдых тостов и приторно-сладкого абрикосового джема, который он, вообще-то, обожал раньше. Налить себе стакан воды и смотреть очередное что-то по телевизору — отличный план на день. Проведя несколько таких, Уолт всё же мельком взглянул на календарь и узнал, что прошло два месяца. И тогда он подумал, что Марты Кабрера не должно существовать. Эта мысль стала настолько обыденной, что даже не вцепилась ему в голову, а просто пролетела так, словно рутинное «нужно не забыть забрать ту симпатичную кружку из супермаркета». Будто просто напоминание. И тогда до него дошло такое — он ведь не плакал сегодня ни разу. И, знаете что, он и не хотел больше.

***

Он прекрасно помнил тот момент, когда пришёл к ней. Вряд ли он хотел бы помнить ту встречу. Она была очень странной и по своей сути, и по своим итогам. В конечном счёте, она оставила необычное послевкусие. С одной стороны, он чувствовал себя униженно. Хотя, как можно было себя чувствовать после того, что она ему сказала? И сама причина, по которой он навестил её — разве она не унизительна? «Да, Марта, мы очень переживаем за тебя и беспокоимся за твою матушку! Нет, я ни на что не намекаю, но откажись от наследства, иначе может случиться кое-что очень неприятное…» — это примерно то, что ему нужно было сказать. Не слишком красиво, да, но в тот момент он действительно не видел иного выхода. Всем было страшно. Мэг тогда совсем расклеилась — её даже не пришлось расспрашивать про Марту, а её нужно было расспросить, ведь она была к ней ближе всего. Одно упоминание о школе — и вот, выдала с потрохами. Сейчас же Уолт признаёт, что это было очень мерзко. Он невольно задумывался, что бы сделал в такой же ситуации? Как бы реагировал? Смог бы понять тех, по чью сторону был сейчас? Нет. Всё же не смог бы. Потому что ситуация такая нестандартная, что он скорее всего захотел бы раствориться в атмосфере, лишь бы его никто не видел и не трогал. Но сюжет, который был будто написан его отцом, всё же про Марту. Про этого сильного женского персонажа. Насколько знал Уолт, читатели более предрасположены к женским персонажам. А если главная героиня ещё и с понятной предысторией, своей личной драмой, а характер у неё мягкий, но сама по себе она честная и справедливая, то читательская любовь обеспечена. И Марта, в лучших традициях романов в мягкой обложке, достойно перенесла все неприятности, так неожиданно упавшие на её прекрасную голову. Какая молодец. Как она вообще так может? А самое неприятное заключалось в том, что в глубине души Уолт понимал, что всё так и будет. Это не тот сюжет, в котором что-то может пойти не так, а Марта — не тот персонаж, который допустит это. Потому что, пусть с виду это и не так, ей сопутствует всё и все. Но страх. Тогда он был везде — в её глазах, за которые свои собственные цеплялись в первую очередь, в её резких, но одновременно с этим осторожных движениях, будто она изо всех сил пыталась не показывать свой испуг, чтобы Уолт не понял, что надави он чуть больше и она бы сломалась. Не так, как это происходит обычно в фильмах, то есть полная капитуляция, уход в себя и глубокая психологическая травма. Нет, не так, ведь Марта не из тех, кто показал бы своё поражение. Скорее всего, она бы сказала ему то же самое («сама буду искать правильных адвокатов!»). Дверь так же захлопнулась бы, он бы снова попытался сказать что-то через неё и Марта бы так же молчала. Но он точно знал бы, что она чувствовала, и навряд ли это было бы уверенностью. В её голове появится одна неприятная мысль, которая пускай и раньше проскакивала, но теперь она словно раковая опухоль, выросла чуть ли не до смертельных размеров. Я порчу людям жизнь? И собственные слова, которые она выплеснула на Уолта, словно стакан холодной воды на какого-нибудь задиру, уже не покажутся ей такими уж правильными. Имеет ли она право вообще говорить подобное? Конечно имеет. Но зачем ей об этом знать? Хотя то, что могло бы случиться — это неважно, ведь то, что произошло на самом деле тоже в каком-то смысле утолило потребность Уолта. В чём? Он тогда и сам не понимал. Подобные чувства его пугали, он никогда не чувствовал подобного…злорадства? Можно ли это назвать именно так? Он буквально видит картину её глазами: вот она, фактически в прямом смысле загнанная в угол репортёрами и общественным вниманием в целом, хочет убежать хоть куда-нибудь, лишь бы её не заметили, лишь бы на неё просто не обращали внимания. Выход найден, и вот она уже выбегает из квартиры, схватив такие странные и далёкие ей письма, в которых ей предлагаются услуги, о которых она даже и подумать не могла ещё дня два назад. И тут он — ещё одна враждебная фигура, угрожающе выглядящая в полумраке, гремящая костылём и с каждым словом подступающая всё ближе как и физически, чтобы она почувствовала его дыхание на своём лице (а он — её), так и морально — его слова, сразу после краткой, но вполне конкретной угрозы связанной с матерью Марты, начали по-настоящему попадать в цель. И да, о боги, он это чувствовал и ему чертовски нравилось, будоражило мозг. Наконец он мог чувствовать своё влияние и не просто на кого-то, а именно на Марту. Он чувствовал себя униженным и одновременно невероятно сильным. И было в этом для него что-то незабываемое. Особенное.

***

Марта была весьма необычным явлением в их доме — она не была похожа на чопорных сиделок, которых предлагала Харлану Линда. Он, конечно, упорно отказывался. Она говорила ему, плохо скрывая раздражение: «Так мы тебе никого не найдём! Ты хочешь остаться без помощи?» И он шутливо отвечал, чаще всего абсолютно не по теме. А потом сам выказал желание найти себе сиделку. И нашёл. Сначала всё семейство Тромби скептически относилось к выбору Харлана, а Ричард даже сказал, мол, старик просто падок на внешность. Возможно, так сперва и было. До того, как ей досталось наследство, Уолт относился к ней, как все остальные — с добротой, благодарностью, даже нежностью. Иногда заглядывался, но не слишком этого стыдился — все заглядывались. А вот Марта в первые дни, чувствуя все эти заинтересованные взгляды, похоже смущалась — она сразу убегала в другую комнату под разными предлогами, как только замечала кого-то, наблюдающего за ней. Но потом, кажется, привыкла. Даже к комплиментам Ричарда начала относиться более лояльно, уже без гримасы ужаса на лице. Уолт помнил, как тот сказал: — В свете луны ты, Марта, кажешься сущим ангелом! Ещё и не пьёшь, да ты и правда ангел! Кстати, это было в вечер того грушёвого пунша и, по всей видимости, не только Уолт и Линда считали его чудным, потому что Ричард тогда изрядно наклюкался, а этот комплимент прозвучал уже под конец ужина. Марта просто на секунду застыла посреди комнаты, не зная, что ей делать. Его идиотская фраза не вызывала конкретных эмоций. Уолт ещё подумал, что как же хорошо, что Линда в тот момент отлучилась. Если бы она была в той комнате она бы наверняка выбила из Ричарда всё дерьмо. Видимо, найти силы на вежливую улыбку у Марты не получилось, поэтому она просто кивнула и ретировалась в другой конец комнаты, откуда и мог наблюдать эту сцену Уолт. Марта встала напротив не до конца задёрнутого ярко-красными шторами окна и, скрестив руки на груди, смотрела, видимо, на маленький кусочек ночного неба. Он спросил её: «Скоро уже уходишь?». Он не планировал что-то говорить, просто вырвалось. Скорее всего, он подсознательно не хотел оставлять её в тишине и одиночестве, она этого не заслуживала. Хотя, ещё одного вопроса, ставящего в ступор, тоже. — Да, — она ответила, её бодрящийся голос не совпадал с её задумчивым видом. — Уже поздно. Да, было почти одиннадцать — Уолт глядел на свои часы каждые две минуты. Этот вечер не был скучным — отнюдь, все были навеселе и болтали без остановки. Даже присущая подобным ужинам пассивная агрессия постепенно растворилась, словно сахар в чае. Но разговор с Линдой не выходил у него из головы. Он отдавался болью в висках и с каждой минутой она всё усиливалась. Он не понимал, о чём все говорят. Он видел свою жену, сидящую рядом с Линдой и, кажется так увлечённую разговором, что она безостановочно кивала на каждое слово его отца. Уолт редко видел её такой, поэтому не хотел ей мешать и просто ждал, когда все начнут расходиться. Похоже, его отец что-то рассказывал про свою молодость… или про чью-то молодость. Человек, о котором он рассказывал, вообще существует? Уолт хотел бы вникнуть в его слова, но либо он просто не был в них заинтересован, либо он просто устал. Напился и устал. Но тогда ему совершенно отчётливо захотелось вникнуть в то, что она чувствует сейчас. Что скрыто за этим дежурным, чуть ли не автоматическим ответом? Она рада, что он выдернул её из неуютного диалога? Ей до сих пор неловко? Или ей ещё неприятнее, потому что она думает, что Уолт спросил её специально, просто проявляя жалость? Несмотря на её притворство, в голосе всё равно было что-то не то. Даже не волнение, а какая-то неустойчивость, будто она в один миг усомнилась во всех своих словах, сказанных в этот доме. Будто что-то в ней пошатнулось и она не может восстановить равновесие. И Уолту эта неуверенность показалась до жути привлекательной. — И что собираешься делать? — просто из любопытства. Нет, само содержание её ответа его не очень интересовало. Он хотел услышать то, с какой интонацией она ему ответит. Вопрос был достаточно бестолковым и если бы они были, к примеру, друзьями, то она ответила бы ему, совершенно не напрягаясь. Но они ведь не друзья. Максимум — знакомые. Он общался с ней не так уж часто, скорее всего меньше всех из их большой семьи. Он не был девочкой-подростком, которая могла увидеть в Марте подругу, он не был тем же Ричардом, который мог сказать ей любую чушь, которая только взбредёт в голову. Поэтому, она может отреагировать по-разному, от удивления до отвращения. Ожидаемо, Марта вскидывает брови, но в следующее же мгновение меняется в лице (нельзя так себя вести!). Уолт довольно ловит момент, поэтому даже не думает отводить от неё взгляд, да и потом — так ведь ещё интересней. — Я домой. — отрезает она и скрывается за дверью. Уолт подумал о том, что с её стороны это было не слишком вежливо отвечать вот так. А с его стороны — вот так пялиться и задать этот странный вопрос. Но можно было сказать, что она слегка сорвалась — пускай и почти незаметно, но похоже она забыла о том, что ей ещё нужно делать уколы Харлану на ночь. Значит, ей было неприятно находится в комнате. И, конечно, он однозначно посодействовал этому. И он злился на себя. Зачем он делает это? Почему ему так понравилось чувствовать её смятение, смущение, то, как ей было некомфортно? Это выражение лица, её глаза, ищущие поддержки хоть в какой-то маленькой вещице, даже не в человеке. Всё это осталось невероятно приятным и вместе с тем ужасным воспоминанием в его памяти. Он думал, что это просто отвратительно. Ненормально. Он так думал… а потом всё просто усугубилось.

***

Отца похоронили рядом с Нилом. Это было абсолютно логично, но вместе с этим просто бесчувственно. Если бы Уолт мог пойти против своей семьи, он распорядился бы расположить могилу отца где-нибудь подальше, скажем, в противоположной стороне. Потому что вспоминать их двоих одновременно было тяжеловато. Вообще Уолт не любил кладбища. Вряд ли кто-то вообще любит их посещать (разве что придурковатые подростки, но на них всегда найдётся свой грозный сторож), но никогда не мог заставить себя сходить туда самостоятельно, не только на похороны. Так ведь принято. Приходить, говорить, приносить цветы. Это всегда так нелепо смотрится — человек, говорящий с ничем и называющий ничто чьим-то именем. Уолт никогда не разговаривал даже про себя с братом или с отцом, потому что не видел в этом утешения. Ну что они бы ответили, даже если бы могли, на «как вы там?» или «как поживаете?» «Не очень, старик. Мы так-то умерли» Но, спустя два месяца затворничества, Уолт решил направиться именно туда. Он почувствовал это ещё сидя за рулём своей машины — будто не хватает кислорода, стало труднее дышать. И тогда у него в голове внезапно появилась мысль о том, что это нормально. Это нормально чувствовать тревогу и ничего с этим не делать. Это нормально — никому не рассказывать об этом. Это нормально — хотя бы потому, что он так живёт, а он — нормальный, разве могут быть сомнения? Так что он продолжил задыхаться. И уже там, на кладбище, ему было не так уж и горько. Он рассчитывал на эмоциональное падение на колени, но он просто замер. Он застыл на одном месте, будто боясь пошевелиться перед отцом и братом. Будто чем чаще он пробегает глазами по именам, выгравированным на камне, тем живее они становятся. Будто то, что он смотрит на конверты с письмами, оставленными фанатами его отца, поможет ему отвлечься. Руки не тянулись за сигаретой. Но, на удивление, внутри он чувствовал невиданное до этого спокойствие. Он просто дышал. Вдыхал и выдыхал воздух, а в тот момент в мозг не поступила ни одна осознанная мысль. Лишь какие-то мутные картинки воспоминаний. А когда он попытался что-то сказать (если так на кладбищах делают многие, то почему бы ему не попробовать?) вырвался только громкий неровный всхлип. Но до этого, ещё в машине, он планировал спросить почему. «Почему ты погиб так рано? Почему ты не вызвал скорую? Почему ты не оставил даже записки? Почему именно ты?» — вопросы не успевали найти своего адресата, их было слишком много, но один из раза в раз прокручивался в его голове. Почему она? Почему именно она? Он улетел бы в пустоту, разумеется.

***

Марта заваривает чай, прекрасно понимая, что это лишь для приличия, формальность. Скоро к ней должен приехать Бенуа Бланк. Она сама его позвала, и, кажется, оба знали, что он скорее всего останется на ночь. Марта удивлялась тому, как же быстро развивались их отношения. Её забавляло то, с какой частотой она звонила детективу и с какой частотой он сам приезжал, даже не предупреждая. Всё это больше походило на сон, чем на реальность и так казалось не только из-за необъятной радости, которую она испытывала, а из-за абсурдности. Сиделке достаётся всё наследство? В неё влюбляется детектив, расследовавший дело, в котором она была замешана? Что? Просто… что? Конечно, ей нужно было время на восстановление, но вот, она уже живёт в своём особняке, перевезя туда же свою семью, которая сейчас в небольшом путешествии — Марта считала, что они более чем заслужили отдых. Впереди у неё было ещё много работы. К примеру, с тем же издательством, на которое у неё уже были определённые планы, хотя она объективно понимала, что они ещё нуждаются в доработках и вообще, она не слишком разбирается в подобном бизнесе. Всё было так неожиданно. Не сказать, что большинство из произошедшего радовало — нет, большая часть событий была ужасна. Но прошло время и ей стало чуть легче. Это странно: столько песен про то, что время не лечит, вмиг оказались не слишком правдивыми. Марте казалось, что она запросто может составить целый сборник эффективных советов о том, как справиться с горем. Но он едва ли будет кому-то нужен, потому что не факт, что её способы помогут. Всё-таки проблемы — слишком индивидуальная вещь, каждый справляется и относится к ним по-разному, а если бы всё же был единый способ справляться с трудностями, их бы возможно и не было вовсе. Забавно, как такая прекрасная вещь как индивидуальность может причинять не просто неудобства и неприятности, а самую настоящую боль. Но обратная сторона есть у всего. Возможно, Марта просто слишком оптимистична. Но в конечном счёте, больше всего ей помогло осознание одного очевидного факта — Харлан ведь хотел этого. Харлан хотел, чтобы она жила здесь, в его доме. Харлан хотел, чтобы она руководила издательством. Харлан хотел, чтобы она была счастлива. И пускай до той ночи планы были несколько иными, но именно в тот момент, лёжа на диване с приставленным к горлу ножом, он хотел, чтобы было так и Марта в этом уверена. И вот, она почти счастлива. А заваривание Эрл Грея, такого стандартного и обыкновенного чёрного чая почти отвлекло её от насущных мыслей, поэтому этот процесс приносил ей удовольствие. Но он был прерван, когда послышался тихий, но весьма настойчивый стук в дверь (в дверь ударили целых четыре раза). Первая мысль: «Бенуа!», — но увы, она звонила ему минут десять назад, а он жаловался на то, что ехать до её дома слишком долго. Вообще, жаловался не только на это… девушка усмехнулась, вспоминая их сегодняшний разговор. Следом в мозг поступил вопрос: «Журналисты?». Да, такое вполне могло быть. Несмотря на то, что общественный интерес уже подутих, к ней из раза в раз обращались очередные писаки из очередных газет, с просьбой написать очередную статью, включающую её интервью. Марта никому не давала интервью и, возможно, этим лишь разжигала любопытство и, к несчастью, азарт. — Нужно нанимать охрану… — едва ли не простонала Марта. Несмотря на уже имеющуюся, посторонние всё-таки умудрялись проезжать. «И просить закрывать ворота не только на ночь», — добавила она про себя. Девушка глубоко вздохнула. Первым порывом было не открывать дверь вообще. Притвориться, что она спит или типа того. Но потом она подумала, что если ничего не сделает, то этот неизвестный… ну, как минимум будет стучаться гораздо дольше. И уже у двери она вдруг поняла: собаки не лаяли. Обычно они очень враждебно настроены на чужаков, но сейчас с улицы можно было услышать только шелест деревьев, качающихся от сильного ветра. «Может, они просто убежали?», — эта мысль не полностью удовлетворила желание Марты всё логично объяснить, но альтернативы не было. Поэтому она отодвигает засов (закрывалась она тоже не слишком надёжно) и, наконец-таки, резко тянет дверь на себя. — Мистер Тромби? — удивлённо щебечет она, видимо уже по старой памяти. — Уолт, — учтиво поправляет он её. Да, кажется слишком много всего произошло для официальных обращений. Марта поняла, что прошлый Уолт отличается от того Уолта, стоящего сейчас у неё на пороге. Конечно, можно было бы отметить его не слишком опрятный вид: чуть мятые синие джинсы и дырка у горловины клетчатого свитера (довольно редкое место для появления дырки). Но это, как ни удивительно, бросалось в глаза не в первую очередь. Что-то в его лице изменилось. Неуловимо. Нельзя сказать, что именно. У Уолта не прибавилось морщин, не появились тёмные круги под глазами, лицо не осунулось. Всё могло казаться нормальным, но что-то было не так. И Марте не понравилось, что она заметила это. — Зачем вы… ты приехал? — Узнать, как дела. Марте вспомнилась та встреча в подъезде и она еле удержалась от того, чтобы сказать ему какую-нибудь грубость и захлопнуть дверь. И закрыться на всё, что только можно было. Потом поняла, что ей стало жутко. Уолт всегда казался ей довольно странным персонажем. Нет, он конечно не был похож на маньяка-психопата или просто на ненормального, но он слегка не вписывался в общую картину, он не был похож ни на кого из своей семьи. Даже его сын был больше похож на сына Харлана. Уолт был слишком… мягкий. Он говорил слишком непрямо, иногда был чересчур вежлив. Оттого и отторгали его «перескакивания». Марта помнила, когда он сперва проявлял заботу (?), которая лишь вызывала у неё недоумение: из всей большой семьи Тромби Уолт был тем, с кем она общалась меньше всего, а следом же за этим начинал давить. Не напрямую — это было в тоне его голоса, взгляде, жестах. Как тогда, за дверью её квартиры. Марте казалось, что он мог делать это не специально. Может, он просто не умеет по-другому. Так что это «как дела» её не слишком убедило. Но всё же она молча пропускает его внутрь не зная, что ещё можно ему сказать. — Не планируешь что-то здесь менять? — спрашивает он, садясь на один из стульев в гостиной. — Нет. — она хотела соврать, но вовремя остановилась, поэтому сказала часть лишь правды. Марта думала об этом и много, но буквально на днях решила, что ничего ломать, строить и перекрашивать не будет. Может, переставит пару вещей (то страшное кресло с ножами, к примеру), но больше ничего. Хотя бы из уважения к этому дому и его бывшему хозяину. — Чаю? — Нет. — Мне всё равно нужно на кухню. И Марта уходит. Пускай и всего на минутку, чтобы убрать чайник с плиты, но боже, какая ценная это была минута! За эту минуту Уолт мог бы подумать и уйти, она могла бы выпрыгнуть в окно и убежать куда подальше. Но в голове: «Бенуа скоро приедет. Он приедет и всё закончится». И она возвращается — Кого-то ждёшь? — говорит он, когда она входит в комнату. Тон голоса абсолютно невозмутимый и от того он кажется отстраненным. — Почему вы… ты так думаешь? — снова сбиваясь на формальности, она ловит себя на том, что ей исключительно некомфортно говорить с ним на «ты». — Ах, да. Чай. — она кивнула и потупила взгляд, будто смиряясь с бессмысленностью вопроса. Да и разговора в целом. — Не пойми меня неправильно, я… действительно просто зашёл проведать тебя. Я не хотел тебя напугать. — он полуулыбнулся, будто приободряя её. — Да, всё в порядке. Просто это слишком неожиданно, никто не заходил ко мне с тех пор как… — она намеренно не заканчивает предложение, чтобы никого и ничего не упоминать. — Ну так как у тебя дела? — Неплохо. Правда. Всё, кажется, становится на свои места. Марта и не заметила, как расслабилась. Его интерес казался искренним и, даже если он и приехал что-то просить, пока он не перешёл к этому — всё нормально. — На свои места? Интересная фраза. — Иначе я сказать не могу, — Марта тихо хмыкает, вновь вспоминая детектива, — Ну, а как дела у тебя? — Всё отлично. Я наконец-то нашёл стабильную работу и… — Уолт на секунду задумчиво отвёл взгляд, — знаешь, у нас с женой скоро годовщина, я хотел спросить, что ей можно подарить. Я думаю, ты больше знаешь… ну, о всяких таких… вещах. — Мне кажется, вы… ты выбрал самого неправильного человека, — Марта удивлённо вскинула брови, качая головой, — лучше бы спросить у Линды. — Она развелась, немного не в настроении отвечать на такие вопросы. — У Джони? — Посоветует какую-нибудь хрень как обычно, прости за выражение. — Может, у тебя есть ещё друзья и знакомые? — Практически нет. А те, что есть, советуют брать то, что уже дарил. — Ладно… может, тогда спросишь у своей жены? Думаю, Донна только обрадуется. — Я не могу. Она мертва. — О-оо, я… — Марта хочет извиниться, но потом вспоминает о том, что тот говорил до этого, — Что? — Ага. Её сбила машина, когда она ходила за покупками. Может, она и хотела купить мне подарок на годовщину, но в покупках у неё был только синий чемодан. Довольно дешёвый. — Простите?.. — Шучу. Мы развелись. Становится совсем тихо, отчего Марте кажется, что шум в её ушах может услышать и Уолт. Она чувствует, как её дыхание становится тяжёлым, а ладони потеют. О нет. Кажется, она нервничает не на шутку. Причём, не зная почему. Её так шокировала эта история? Или это просто предчувствие опасности? — Знаешь, — продолжает он. — Я просидел дома два месяца и единственная причина, по которой я не убил себя была мысль о том, что я сделаю это с тобой. — Нет, вы не будете делать этого… — Марта резко вскочила со стула, её ноги подкосились. — Конечно я не буду. Я же не хочу угодить за решётку, верно? — Уолт медленно встаёт со стула и глазами Марта пытается найти хоть что-то, что могло бы помочь ей, но они не могут перестать возвращаться к глазам, рукам, лицу того, кого она сейчас боялась. Эта эмоция, страх — самая отвратительная из всех хотя бы потому, что она остаётся навечно. Это не какая-то царапина, а потенциальный глубочайший шрам. В тот момент Марта подумала, да, вот этот момент — он точно засядет в её памяти навечно. — Ты не думай, что я хочу что-то сделать с тобой, пожалуйста, но… — он медленно приближается, — хочу, чтобы ты знала, что ты — отвратительна. Ты никчёмная. Знаешь, я больше чем уверен, что ты трахалась с моим отцом и от этого мне ещё противнее даже смотреть на тебя. Даже противнее, чем если бы я увидел твою мать-шлюху. Ты… — Марта отворачивается, будто получив пощёчину, — о, нет. Прошу, пожалуйста, повернись ко мне. Я не хочу тебя трогать, я не хочу, чтобы тебе было слишком неприятно. И она поворачивается с уже красными от слёз глазами. — Спасибо. — он грустно усмехается. — Я не хотел этого делать, ты знаешь, я просто… боже прости меня, я сам не знаю… — он говорил это, глядя в пол, всё ещё близко стоя к ней. Но Марта не могла слушать. Шум в ушах превратился в его слова и фразы. «Отвратительна». «Трахалась с отцом». «Мать-шлюха». Их тяжесть была невыносима. Но злость, закипающая в ней была ещё сильнее. Она толкает его в грудь со всей силы, которую только нашла в себе, в своих тонких руках. Уолт, то ли от неожиданности, то ли от слабости, валится на пол, словно игрушечный. Не дав ему опомниться, Марта набрасывается на него сверху. — Какое право вы имеете извиняться передо мной? Вы хотите, чтобы я вас пожалела? Чтобы вам стало легче? Чтобы было проще? Какое право вы… — она останавливается, чтобы отдышаться. Она смотрит на него. Уолт глядел на неё внимательно, изучающе, пусть его лицо и слегка вздулось от напряжения. — Я не знаю, что с вами не так. И я не хочу вам помогать. Вы хотя бы знаете… сколько вреда вы причинили мне? Вас это вообще когда-нибудь интересовало? — Да, — хрипит он, — очень. Уолт даже не пытается встать. Он просто лежит, будто принимая всё происходящее с ним в данный момент в полной мере. — Тогда я не скажу. Я не собираюсь удовлетворять ваши запросы. Не сегодня. Больше никогда. — она упирается ладонями в его грудь и кивает самой себе, словно отвечая на какой-то вопрос, заданный в своей же голове. — А знаете что? Лежите здесь. Я сейчас вернусь. И Уолт лежит. Во всяком случае, не находит в себе сил встать, а звуки посуды с кухни его более чем интриговали. Возвращается же Марта с ни менее интригующим предметом — сковородой. Достаточно старой: Уолт помнил её ещё с детства. Совершенно озадаченный ситуацией, он не находит, что сказать. Ему хотелось сперва прыснуть со смеху, но увидев отрешенное лицо Марты это желание вмиг испарилось. — Хочу чтобы вы знали, что я не люблю насилие в любом его проявлении. — она садится на него сверху так, чтобы она видела его лицо, а он — её, — Но иногда оно просто необходимо. Она заносит сковороду над собой и предупреждает о том, что будет очень больно и несколько раз. И она права — было больно. Очевидно, её целью был нос. Первый удар был больше похож на пробный, но понял это Уолт только после остальных четырёх. За это время он успел вспомнить всё, связанное с этой сковородкой — как случайно опрокинул на себя горячее масло, как стучал по ней, считая самым громким инструментом для привлечения внимания, как на ней, в конце-концов, готовили. И когда Уолт почувствовал кровь, стекающую на пол (где-то после третьего удара), он подумал, что так чертовски скучает по этому дому. Всё здесь — от пола до крыши, ему нравилось. Безгранично — и Марта вряд ли могла бы это понять, отчего он и был рад тому, что она не хочет ничего менять. Он готов был сказать ей спасибо за это. Но едва ли его благодарности были нужны ей. Она встаёт. Запыхавшаяся, несмотря на её видимую уверенность, по её щекам вновь бежали слёзы. Сквозь пелену боли Уолт заметил, что Марта едва ли не раскрыла рот, явно намериваясь что-то сказать, но вовремя остановила себя и ушла на кухню, а Уолту осталось только ничего не делать. Трогать нос было страшно. «Наверное позже ещё появятся синяки», — пронеслось в его голове и он глухо простонал. С кухни послышался громкий прерывистый выдох, после которого из крана полилась вода, с грохотом сталкивающаяся с раковиной. И все же она не могла скрыть звуки плача, переходящего в жалобное скуление. На пару секунд Уолт едва ли не ощутил её боль, которая показалась ему сильнее, чем его собственная. Но жалеть её он права не имел. Она протягивает ему рулон бумажных полотенец. — Вставайте, — она говорит. — Приведите себя в порядок и езжайте в больницу. — её голос дрожит, дыхание сбивчивое, — Убирайтесь.

***

Позднее Бенуа Бланк спросит у неё, откуда кровь под её ногтями и она будет стараться нелепо отшучиваться, пытаясь скрыть правду, а потом всё же скажет, что не хочет об этом говорить и снимет с того обещание не думать об этом. И на улице начнётся такой сильный дождь, что причин у Бланка уезжать просто не станет. А Уолт всё же поедет в больницу. И пока заботливая медсестра будет обрабатывать ему нос по велению доктора, он будет вспоминать их сегодняшнюю встречу. Она оставила необычное послевкусие. С одной стороны, он чувствовал себя униженно. С другой стороны, он чувствовал свою невероятную силу. И было в этом что-то незабываемое. Особенное.