Бумажные свидетельства эпохи

От кого: Эрих Мюллер, Капоретто, Италия, итало-австрийский фронт, пехотный корпус генерала Фон Белова, 15.12.1917 Кому: Элоиза Мюллер, Волин, Померания, Германская Империя. Здравствуй, дорогая моя Элоиза. Я пишу тебе с неизбывной радостью в сердце, ибо сегодня наконец закончилась мясорубка, которую нам, солдатам корпуса генерала Фон Белова учинили итальянцы. Как ты помнишь, некоторое время назад я писал тебе из Тироля о том, что меня перевели, вместе с корпусом Белова, на давно застопорившийся Итальянский фронт. Признаюсь честно, я тогда уже попрощался с жизнью, ибо те немногие из моих знакомых, кто с ранениями вернулись в тыл, говорили мне об ужасах и бесперспективности окопных баталий здесь, около Венеции. Повторюсь, тогда я уже приготовился погибнуть, бесславно сгинуть в итальянской земле. Но, как ты помнишь, я ни словом не обмолвился об этом своём фатализме; всё потому, что знал – прочтя такие строки, ты непременно будешь горько рыдать над моей возможной гибелью. Но я не хотел, чтобы скорбь ранила твоё нежное сердце. И вот, наконец, мы перешли Изонцо, отбросив итальянцев так далеко, как только смогли. Лишь только случай уберёг Венецию от сдачи, а её шпили – от немецких стягов: войска наши слишком истощены, чтобы удерживать город Святого Марка в осаде. И, кроме того, для такого рода действий нам потребуется помощь немецких или, по крайней мере, австрийских адмиралов, чтобы гарантировать успех этой операции. По всей вероятности, Адмиралштаб не способен в настоящий момент оторвать несколько хоть сколько-нибудь сильных кораблей с других морских фронтов. О том же, что удерживает адмирала Ньегована от помощи нашим силам, в корпусе не знает никто. Впрочем, мне хотелось бы сказать несколько слов о том, что было здесь, в расположении корпуса, когда мы, оглушённые взрывами снарядов, осознали непостижимую для многих вещь – мы победили, итальянцы разбиты и раздавлены, скоро мы победным маршем войдём в Венецию. Здесь же, в полевом лагере, многие солдаты и офицеры закатили пирушку, грязные от окопной земли солдаты обнимались. И было совершенно неважно, кто ты – серб, хорват, немец или австриец. Венгры и австрийцы, традиционно державшиеся особняком друг от друга вне зависимости от обстоятельств, сегодня ликовали и торжествовали одинаково – окопы спаяли их в одну большую солдатскую семью. Кроме того, существовало ещё одно немаловажное обстоятельство – сегодня все мы были в равной мере победителями. И вот я пишу это письмо, а неверные руки всё сильнее трясутся, оставляя на бумаге кляксы – силы мои, в первую очередь духовные, были выпиты этой битвой до дна. Но я не горюю, ведь сегодня все мы, совершая над собой нечеловеческое усилие, приблизили нашу общую победу, ещё дальше отодвинули вражеские армии от наших домов, от дорогих нашему сердцу людей. Да, а ведь сегодня я впервые увидел Средиземное море. Как же сильно отличаются эти приветливые воды от вечно угрюмой волинской Балтики! Знаешь, я начинаю понимать Стефана, покинувшего отчий дом и уехавшего сюда. Даже зимой, когда у нас в Волине лежит снег, тут, на Адриатике – тёплая, хоть и слегка влажная погода. Я ещё не имел счастья общаться с кем-нибудь из пленных итальянцев, да и не верю, что смогу с кем-нибудь из них говорить, ведь совершенно не знаю итальянского. Кроме того, следует отметить тот факт, что нам дали недельную увольнительную. Вернуться в Волин и потом – в расположение корпуса я за это время, к огромному несчастью, не сумею, но, может быть, меня отправят в полноценный отпуск... Тогда я, конечно же, примчусь к тебе и заключу в свои нежные объятья. Как я хочу увидеть тебя, моя дорогая Элоиза, как желаю посмотреть в твои прекрасные карие глаза и утонуть в их тёплом взгляде... Мысли о тебе непрестанно возникают в моей голове, твоё последнее письмо даже сейчас со мной, у самого сердца. Хочется думать, именно оно охранило меня от пули или осколка здесь, за тысячи километров от дома. Вот, в общем-то, такова моя жизнь. Но скажи мне, как живёшь ты? Может быть, есть что-то, чем ты хотела бы со мной поделиться? Пиши мне, обязательно пиши – для меня так отрадно читать строки, выведенные твоею рукой! Так и кажется – ещё секунда, и я услышу твой весёлый голос, обниму тебя, и мы как прежде будем сидеть на набережной и видеть, как балтийские Волны разбиваются об утёсы залива! Но реальность жестока – я вижу тебя лишь во сне, таком неверном под ударами снарядов. И каждое утро вынужден я стряхивать это приятное наваждение, чтобы вновь оказаться в неприглядной окопной действительности. И каждый день я сатанею от злобы на врага, посмевшего своей наглостью оторвать меня и многих других от милого семейного быта. Шутка ли – третью пасху мы встретили на фронте! И всё же я верю – скоро всё это закончится, и мы снова вернёмся в отчие дома по всей стране. Mein Gott! С каким нетерпением жду я этой минуты! Прошу – передай эти мои слова всем нашим знакомым, накажи матерям не плакать о сынах, но помнить о них. И скажи всем – каждый из нас делает всё возможное, чтобы этот ад закончился возможно быстрее. Поцелуй за меня мою маленькую племянницу Хелен, пусть порадуется тому, что я жив, здоров и ничего страшного со мною не приключилось. Крепко тебя обнимаю, твой Эрих. *** От кого: Элоиза Мюллер, Волин, Померания, Германская Империя. 04.01.1917 Кому : Эрих Мюллер, Капоретто, Италия, итало-австрийский фронт, пехотный корпус генерала Фон Белова. Здравствуй, любимый Эрих! Сказать, что я была поражена тем, что тебя направили на итальянский фронт – не сказать ничего. Я бесконечно благодарна тебе за письмо и прошу о двух вещах; во-первых, мне как можно чаще, ибо для меня очень волнительно подолгу пребывать в неведении, ожидая новых вестей. Во-вторых, не скрывай более от меня правды, как бы ужасна она ни была. Скажу тебе, что я, как и ты, довольно часто слышала об ужасных битвах на севере Италии, но даже помыслить не могла о том, что ты, Эрих, окажешься в самом центре этих леденящих душу событий. И, по слухам, битвы эти становились всё более жестокими от раза к разу. Впрочем я думаю, что не мне рассказывать о жестокостях на фронте. Ты уже сам сказал, что вы сделали важный шаг к победе, сломив итальянцев. Хочу верить, что скоро всё это скоро закончится, и ты вернёшься ко мне. Потому прошу тебя - береги себя, свои силы и жизнь. Старайся помочь всем, кому сможешь, не обращая внимания на их форму или пикельхельмы, ибо матери по разные стороны границ страдают совершенно одинаково. Тем более для меня, как и для всех нас желательно, чтобы война эта как можно скорее закончилась, а те, кто покинули свои дома - вернулись в лоно своих малых родин. Вне зависимости от того, кто на какой стороне воевал… Я уже в который раз говорю тебе - как пусто сейчас в Волине и предместьях его! Опасаясь налётов дирижаблей, жители из тех, что остались, не выходят на улицу без крайней на то необходимости. Бывает, неделями не видишь живых лиц в окна! А заводы меж тем продолжают работать, выпускать новые ужасные орудия убийства, что скоро направятся на фронт. Вчера проходил эшелон на Кёнигсберг. Словами не описать тебе этого ужасного зрелища! Закопчённый, измазанный в грязи и угле поезд, солдаты в пикельхельмах, неостонавливающееся бряцание оружия и прочей аммуниции. Обречённные, посеревшие от пыли и печали лица. Пришла на перрон, как во сне. Не знаю даже - чего ждала? Может быть, ожидала твоего приезда? О, каким чудесным был бы этот подарок! Но злодейка-судьба, очевидно, предпочла распорядиться иначе. Впрочем, моё несчастье не отменяет счастья иных людей. Помню, выходит из вагона мужчина в форме кавалериста: сам улыбается, сапоги начищены, усы подкручены, на груди Железные кресты блестят и бряцают…. А в глазах - помесь счастья и неверия. Уж не знаю, где служил этот человек, что пережил. Но, по всей вероятности, пережить и выстрадать ему пришлось многое - левая рука его безвольно висела. Далеко не сразу я заметила, что вместо живой конечности у солдата - простой рукав, который он даже не попытался скрыть. Он уверенным шагом двинулся вглубь вокзальной толпы, но при это показал крайнюю степень тактичности и учтивости: помог девушке, нёсшей тяжёлую сумку, позже растолкал толпу, освободив путь мужчине почтенных лет. Справедливости ради скажу, что толпа сама расступилась перед этим человеком, увидев его руку, волевое лицо и ордена. Дедушка же сердечно поблагодарил его и даже отдал честь. Видно - служивший человек. И тут, Эрих, аура таинственности, доселе окружающая кавалериста, расступилась. Дальнейший диалог привожу в полном виде, с пояснениями : Старик спросил его: -как ваше имя, юноша? Мужчина отсолютовал на польский манер и ответил: -Разрешите отрекомендоваться, вахтмайстер кавалерии десятого полка Ламберт Диппель. -Я смотрю, ты уже и крестами награждён, юноша? Это хорошо. Значит, не перевелись ещё истинные тевтонцы. Спасибо тебе. И сослуживцам твоим спасибо. Как пехотный гауптман тебя благодарю. - Служу Кайзеру, герр гауптман. Я стояла, как громом поражённая. Невероятно - это был наш давний знакомый и большой друг, Ламберт. Помнишь его? А я сразу вспомнила. Обождала с минуту, пока старик договорит, и почти сразу бросилась к нему. Ламберт меня тут же узнал, расхохотался от радости и пошёл разговор. Я была вне себя от счастья - впервые за долгое время я получила возможность узнать о тебе что-нибудь новое, ведь была вероятность, что вы с Ламбертом служили вместе. О том, что ты состоишь на службе в пехотном корпусе Фон Белова, я забыла начисто. Но не смотря на это, мы были взаимно рады неожиданной встрече. Выяснилось, что Диппель здесь в отпуске, а не проездом, как я подумала изначально. Тогда я пригласила его на чай, поинтересовавшись, не согласится ли он пока пожить в нашем доме. Не думаю, что ты стал бы возражать на этот счёт. Сейчас я пожалуй закончу своё письмо. Горячо тебя целую, обнимаю и молю Господа о твоём здоровье. Вечно твоя Элоиза.