Над бездной

Первая их встреча — совершенно дурацкая, по-юношески горячая, глупая — в памяти отзывалась только полным ненависти взглядом и насмешливым голосом. Они не были врагами, им нечего было делить, но судьба распорядилась так, что они должны были ненавидеть друг друга. Ради чего? Ради кого? Эйми не знала. Наклоняя голову, она щурилась, вглядываясь в лицо ученика брата, так на него похожего, и слабо покачивала головой. Акутагава, видимо, знал и не говорил. Наблюдая за Эйми Дазай, он каждый раз ловил себя на мысли, что злится больше, чем при виде Ацуши. — Как, говоришь, тебя зовут? — он закашлялся, смеряя девушку презрительным взглядом. — Эйми Ямада меня зовут, — излишне надменный ответ. — Акутагава-кун, ты когда оглохнуть успел? Про отупеть — не спрашиваю даже. Она зыркнула снизу вверх и тут же применила способность — оставаться без частей тела по милости Расёмона, озлобленного, даже жуткого, не хотелось. Сила была удивительной, почти идеальной — Эйми по себе знала, что значит иметь возможность быть могущественным — но также видела, что Расëмон (как и Исчадие ада, впрочем) истязал своего хозяина. — Тебя спасает только то, что ты сестра Дазай-сана. Она чуть было не рассмеялась. Он завидовал. Завидовал этому? Завидовал тому, что она, не делая этого выбора, должна страдать вместо Дазая, вместе с ним и за него? Что давало ей это родство? Рюноске, кажется, считал, что много преимуществ. — Могу местами с тобой поменяться, если хочешь. — Ты не понимаешь. — Это ты не понимаешь. И оковы на еë руках с грохотом упали вниз. Она не вставала. Эйми считала, что человеку свойственно жалеть себя. Не работать лишний раз стремился весь организм и мозг в первую очередь. Поэтому многие люди, даже те, кто прожил долгую жизнь, не знали, на что способны на самом деле. Не находясь на грани возможностей, человек не будет проявлять себя по-максимуму. В этом не раз приходилось убеждаться. Брат обучал и его, и еë одинаково. Брат сам жил по этому принципу. — Я с тобой никогда не ссорилась, Акутагава-кун. И знакомство с твоим учителем, признаюсь честно, за счастье не считаю. Эйми всегда вспоминала, что попав в интернат, а после, поступив в институт, была поражена тому, сколько времени можно работать без передышек. Чувствуя острую необходимость, ярко ощущая недопустимость провала, она расшибалась в лепёшку и надрывалась, продолжая тянуть лямку не понятно для чего, не понятно для кого. Люди восхищались тем, насколько она работоспособна; завидовали тому, как много могла. Но, оставаясь недовольными этим в себе, они всë же не предпринимали никаких шагов. А Эйми только не желала никому такой судьбы, как себе. — Ты никогда не жила реальной жизнью. — Даже если так, — она, наконец, встала, опираясь на холодную стену. — Кто дал тебе право судить меня? Находя себя достаточно талантливой и умной, она всë же никогда не верила в себя и жила как на волне, то поднимаясь, то вдруг падая и разбиваясь. Мафия учила тому же: держа сотрудников в постоянном напряжении, Мори добивался максимальной продуктивности и потрясающих успехов. Но было в этом деле одно маленькое «но»: как только человек осознавал происходящее и не соглашался с этим, его жизнь превращалась в настоящий кошмар. — Я не жила в трущобах и не могу тебя обвинять — мне сложно представить, через что ты прошёл; но сейчас об этом стоит забыть, понимаешь? Неужели ты действительно до сих пор считаешь Дазая самим Богом? Быть может думаешь, что меня он холит и лелеет? Несчастное детство в равной степени может уничтожить человека или научить его жить дальше — и дело тут не в том, взял он себя в руки или нет. Пока человек не обретёт внутренний стержень, он остаётся бездомным и обездоленным. С этим не рождаются — это появляется (если появляется) в людях со временем. — Да он конченый психопат. Знакомство с ним смерти подобно. Раздался глухой удар — Эйми, не сумев защититься, резко отлетела и со стоном боли упала на пол. Сквозь звон в голове она услышала громкий, режущий звук: это крикнул на Акутагаву видимо только что зашедший Чуя. Эйми подняла на него глаза, но не увидела — всë плыло. Во рту отдавало железом — она снова наклонилась к земле и выплюнула выбитый зуб. Вытерла кровь с рассечëнной губы и поднялась. Было тихо. Так тихо, будто никого кроме неë здесь и не было. — Отпустите меня, — вспыхнул за спиной огонь, а светлые глаза моментально стали алыми. — Отпустите по-хорошему. И не заставляйте тигра скалить зубы. С двумя не справлюсь, но застуженного завалю запросто — из нас двоих я всë равно сильнее.

— Кто вы?

Эйми сдавленно, неловко улыбнулась и покачала головой. — Меня зовут Эйми Дазай. И на этот раз я действительно рада познакомиться. Сейчас, спустя столько лет, она узнала его даже по шагам, но, глядя в упор, будто не могла рассмотреть. И всë же ученик брата угадывался хотя бы за счёт тёмной ауры — Дазая она ощущала также. — Я знаю только одного человека с фамилией Дазай. Эйми отошла от стены и встала ровно, глядя на него в упор — последнюю их встречу она помнила очень хорошо. — Да что ты? Могу поздравить. Я второй. Он смотрел презрительно, сверху вниз, и кривился. Эйми не понимала, почему так ему неприятна, но почему-то вдруг ухмыльнулась и скрестила руки на груди. — Что смотрим? — хотелось фразу закончить, но она сдержалась. — У сестры Дазай-сана были голубые глаза. — Ты это запомнил. Как мило. Он скривился ещë сильнее, развернулся и пошёл прочь. — И тебе всего доброго. Эйми избрала для себя единственно верную, как ей казалось, стратегию: изображать брата всеми силами своей души и данного природой актёрского мастерства. — Урод. Зуб мне выбил. И хлопнула дверью — так сильно, насколько могла себе позволить.

***

— Здравствуй… Эйми подняла на него глаза не привычные голубые, а карие, совсем как у Дазая, и не ответила. — Ты изменилась. — Пришлось. Упрёк. Чуя и сам понимал, что их дружба, едва успевшая зародиться, ещё неокрепшая, была бессовестно растоптана им самим. По глупой ошибке, допущенной на эмоциях… — Я не об этом. Он был несправедлив: Эйми верила ему, а он предал его. Предал, зная, что это действие не принесёт никакой пользы. Тогда просто хотелось мести — мелкой пакости — мол, вот, Дазай, посмотри, увидь, что не только ты вертишь судьбами людей, не только ты действуешь бессовестно по своему желанию. То, что Эйми ни в чем не виновата, он вспомнил слишком поздно. Вспомнил и спохватился. Теперь было стыдно и неловко. — Как ты жила? Она замерла на секунду и усмехнулась, и Чуя по выражению лица прочитал: «А тебе не все равно?» — Как всегда прекрасно и счастливо. Расслабься, Чуя. Ты ни чем не провинился перед Эйми Дазай: и ты, и я делаем свою работу. И ни ты, ни я не можем ничего изменить, так что забыли, не было ничего. Ты мой тюремщик — ты же за этим сейчас ко мне пришёл, я ваше пушечное мясо. Так будь добр исполнять свой долг. — Пожалуй, я провинился перед Эйми Ямадой. — Возможно. Но она мертва. И давно простила тебя. Чуя очень хорошо помнил, как совершал самые роковые свои ошибки. Помнил первую встречу с Дазаем, свою глупую наивность, свои тёплые, почти настоящие братские чувства — и желание быть нужным брошенной девочке; а ещё помнил злость, боль, страх, ужас, падение и отступление от морали — дальше, дальше и дальше. В мафии добро было неразменной валютой. Бесполезной… Помнил, как впервые он, невольно следуя плану Дазая, бросил Эйми на растерзание стае собак. Видимо, вместе с появлением, все несчастья брата переняла на себя сестра. Судьбе, кажется, было безразлично, кого наказать. Дазай и есть Дазай, пусть страдает себе на здоровье. Осаму Дазаю, как фаталисту, цинику и нелюбителю работы в принципе, было невыносимо скучно. В Агентстве единственным его развлечением стали постоянные попытки суицида, которыми он бесил своего нового напарника Куникиду. Возникла уверенность — была бы рядом сестра, злилась бы и она. В конце концов, она действительно была единственным человеком, который любил его. В тот момент он на это надеялся. Но теперь уже Эйми, к величайшему удивлению, бросила его, не оставляя после себя ни врагов, ни проблем. Просто тихо ушла, впервые напомнив ему о том, что была человеком. Эйми Дазай, заметая за братом следы, пытаясь не утонуть в разведённом им болоте, почти совсем не жаловалась на уготованную ей судьбу и продолжала существовать, не отрекаясь ни от себя, ни от брата. Впрочем, произнесëнные кем-то слова, тогда повергли Чую в необъяснимый шок. — Дазай снова появился, но перешёл на новую работу. Он бросил нас. Чуя слышал, но он не осознавал этих слов. Сейчас он думал о том, как его напарник мог бросить Портовую мафию и всех, кто здесь находится. И ладно бы кто-то — он мог бы найти тысячи причин, чтобы Мафию покинули Акутагава, сестрица Коë да даже Мори-сан. Но Дазай… — Чуя, что думаешь? Вопрос Мори пробудил его от этих мыслей. И он неожиданно для себя произнëс имя Эйми.

***

— Стрелять умеешь? — Сигареты у прохожих или реально стрелять? Чуя посмотрел осуждающе, а она рассмеялась. Буквально за неделю Эйми будто бы оправилась и теперь была наглой, весёлой, даже немного стервозной. — Шучу. Умею конечно, обижаешь. — Оружие? — Из чего угодно. То ли от скуки, то ли от вновь нахлынувших за последние двадцать часов переживаний, она, не прекращая щëлкала пальцами, мяла и разглаживала то рукава куртки, то ткань на брюках, поджигала и завороженно смотрела на пламя зажигалки и напевала что-то неразборчивое — Чуя быстро понял, что не по-японски. — Холодное оружие? — Не пользовалась никогда особо — надобности не было. Но думаю, что ножом буду уверенно орудовать. — А ближний бой? Она изобразила какую-то осуждающую мину, прищурилась, сжала губы и растянула их так, будто услышала самую большую глупость в своей жизни. — Посмотри на меня. Я на волейболе в школе мяч до сетки через раз докидывала. — Не бывал в твоей школе и тебя там не видел. — И в целом никогда в школу не заходил, — коротко смеясь, добавила она. Он тяжело выдохнул. — Один-один. Сестрица Коё была хорошим учителем. А Эйми была до ужаса тихой — находясь под его контролем уже почти неделю, она не засветилась ничем. Вела себя спокойно, говорила обычно мало и только по делу (а если и шутила, — проблеск потерянного доверия — Чуя её не останавливал) и вообще, почти не выходила из кабинета и архива, разгребая какие-то старые бумаги, занимаясь чем-то, о чëм Чуя почему-то не знал. Это настораживало — он давно уже привык не верить в чудеса. Нахождение Эйми здесь, даже при сложившихся обстоятельствах, уже казалось Чуе чем-то из ряда вон, а еë поведение почти пугало. — Держи. Осмотрев выданный ей пистолет, она усмехнулась, переложила его из руки в руки и, натянув на лицо слабую улыбку, спросила громко: — Что я должна делать? — Глупый вопрос. Она вновь рассмеялась. Обернулась на раскрывающуюся дверь и, не отворачиваясь обратно, выстрелила. — Добрый день, Гин, — она протянула Чуе оружие. — Можешь и глаза мне завязать. — А из винтовки? — Пожалуйста. Эйми помнила себя с очень раннего возраста, и спокойными — это она говорила уверенно — были только первые несколько лет еë жизни. Она помнила, что однажды почувствовала что-то необычное — пробуждающаяся сила будто предупреждала о своëм появлении, но это прервалось также болезненно, как началось. Задыхаясь, еле успевая сделать короткий вдох между приступами, в одну ночь Эйми кашляла, захлëбываясь в крови, и молила Бога, если только он был, помочь ей пережить это. Бог услышал. И исчез. Вернулся Кагуцути скоро. Теперь уже навсегда, и она долго не могла привыкнуть к тому, что каждая мысль, каждое произнесённое слово оценивается кем-то чужим и незнакомым. Впрочем, эта привычка вскоре сыграла ей на руку — знакомство с родителями было не менее тяжёлым. Она долго жила, постоянно испытывая назойливое чувство дежавю. Встреча с братом еë насторожила, с Чуей — побеспокоила, с Мори — испугала. Жизнь шла по тем моментам, которые Эйми видела в снах, о которых без умолку вещал ей голос в голове, которые терзали еë во всë учащающихся приступах. Она молчала. И быстро поняла, что медленно сходит с ума. Смерти она с тех пор не боялась. Она знала окружающих, даже незнакомых, людей их характеры, судьбы. Труднее всего было различать реальность от собственной шизофрении, собственного бреда — так она выражалась, будто бы шутя. Вступив в Агентство, Эйми ощутила некоторое облегчение — Кагуцути исчез, и она успела привыкнуть жить без него и без боли. А потом вдруг пропала сила… — На изготовку. — Готова. — Огонь. К Гин еë почему-то тянуло необъяснимо — она вообще часто ловила себя на мысли о том, что безосновательно любит многих людей. И о том, что думает об этом чаще, чем положено. Встретив еë впервые на второй день пребывания в Мафии, она чуть в обморок не упала — отдало в голову новое воспоминание. Одно из немногих нейтральных, почти радостных. Тех, в которых она не умирала.

— Не подходите! И в голове только протянутая, кажущаяся такой надёжной и сильной рука. — Ты Гин, правда же? — Кто вы? — Меня зовут Эйми Ямада, — мягкий, успокаивающий голос. — Лезь, если хочешь увидеть брата.

Грохот выстрела. И через секунду второй — не успев поразить мишень, Эйми призвала способность, а сразу после резко перевернулась на спину, наставляя винтовку на Чую. Он стрелял по земле рядом с ней — так всегда тренируют снайперов. — Довольно неприятно. Он, кажется, был сбит с толку. Чуя не успел даже защититься, а на него уже было наведено дуло винтовки и смертоносная способность. И никогда на него не смотрели с такой ненавистью. Она очевидно была сестрой Дазая. — Я проиграл. — Два-один. Она отбросила оружие и так и осталась лежать на полу. Молчала она, молчала Гин, молчал Чуя. И Эйми почему-то снова чувствовала ничем не объяснимый ужас. Бывает такое чувство, будто внутри, где-то в груди, что-то скользкое ползает, мерзкое. — Ты в порядке? — Да. Вспомнила кое-что.

***

— Ты поразительно усердна, — Мори улыбнулся. — Стараюсь оправдать ваше доверие, — скромно, при том не опуская в голову, ответила Эйми. — Как прошла первая рабочая неделя? Она задумалась надолго и так и не ответила, только выразительно повела плечами. Действительно, боль и страх были способны воссоздать опаснейший союз. Эйми жила с этим ощущением почти всю жизнь, даже сейчас делала всë, чтобы только не встречаться с людьми. В Мафии еë презирали: даже не шептались — говорили громко, не за спиной, а почти в лицо. Презирали и за грехи брата, и за собственные ошибки, говорили что продаëтся каждому встречному-поперечному, чтобы только жить в безопасности. Она старалась не вслушиваться, но гнев и ненависть вскипали где-то в глубине души и отдавались в гулком смехе Кагуцути. — Возьми материалы. Поедешь в Токио вместе с Гин. И постарайтесь не поругаться. Вновь склонившись молча, она отчего-то чувствовала, будто еë раз за разом опускают головой в холодную воду — было неприятно, почти мерзко. Но она всë же молчала, закусив губу. — Всего доброго, босс. Вечерняя Йокогама не сильно отличалась от вечернего Токио: темнота почти не ощущалась, ярко горел изо всех окон и витрин свет; огоньки, как говорил один известный сатирик, разбегались перед глазами так, будто тараканов скрестили со светлячками и напугали; бегали туда-сюда и чинно прогуливались люди — рабочий день ещë не у всех закончился. И всюду был шум. Эйми уже успела привыкнуть к тому, что здесь, в Японии, города, видимо, тихими не бывают. Сначала было трудно: долго вспоминая почти неосвещëнные, безлюдные набережные, запах леса, который ощущался и в городе, тихую песню, которая нет-нет да вырывалась во время таких поздних прогулок. Она не могла свыкнуться с мыслью о том, что этого всего больше не увидит. Здесь она тоже не чувствовала себя чужой. Да, бывало, что японские традиции, веяния моды она воспринимала с широко открытыми от удивления глазами. Но всë же, воспитанная в крайне (иногда даже чересчур) строгих порядках, она хорошо знала культуру и историю родной станы и была японкой в первую очередь. — Гин, — она улыбнулась несильно и отчего-то прищурилась. — Прошу, позаботься обо мне. Часто в жизни бывают такие дни, когда без видимой причины и явно не по вине конкретного человека день не задаётся. Вот дерьмовый он (и Эйми была честна с самой собой хотя бы в такие моменты — потому и выражалась честно) какой-то и всë тут. Там не сложилось, здесь не срослось, кофе был невкусным, пошёл внезапно дождь, испачкал совершенно новые ботинки. Эйми иногда казалось, что у неë так происходит постоянно — будто одна проблема просто сменяет другую. Чёрная полоса? Нет. Чёрная полоса подразумевает наличие белой. А еë у Эйми почему-то пока не было. Была пустота, чёрное полотно, бездна. Может, это хотел сказать в своë время Малевич? Она всегда считала, что чёрный цвет поэтичен, он подчёркивал все остальные и делал их ярче. Белый таким не был — он, будто нарочно изобличая несовершенства всего, что находилось рядом с ним, сам сиял ярче всего, не давая шанса затмить себя. Всë же белый цвет был слиянием всех лучей света, а чёрный — отсутствием света как такового. И к этому тоже давно стоило привыкнуть. Но пока что Эйми впервые, действительно впервые, была рада тому, что еë брат конченый ублюдок. Всю свою жизнь, начиная со знакомства с Осаму Дазаем, заканчивая настоящим моментом, она проклинала и его преступную натуру, и характер, и Мафию. Но сейчас его, их, имя играло ей на руку.

— Дазай-сан вернулся в Портовую Мафию — Тот самый Дазай? — Да.

Брату преступность была к лицу. От его известного, пугающего имени, разбегался весь преступный мир. А Эйми шла по опустевшим складам и офисам, отчётливо слыша собственные шаги, отскакивающие по многу раз от голых стен. И в такие моменты она пугала саму себя: увидев свою позу, выражение лица в осколке зеркала, она почувствовала жуткое отвращение. Теперь она выглядела совсем как Дазай. Та же бессовестность. Те же стремления. — Вот и всë, — она беспомощно улыбнулась. — Дурацкое имя, ты сделало и из меня преступника. Впрочем, я того стою.