гореть

— Дыши, Жень. В первый раз Юля оказывается рядом случайно. Она стоит напротив, смотрит встревоженно, но цепко, как будто и вовсе насквозь. Женя не реагирует на чужое присутствие, то и дело раскачивается взад-вперед с тихими полувздохами — сонная, замученная; у Юли от ее вида внутренности скручиваются в жгут, а руки в кулаки сжимаются непроизвольно. Женя шмыгает носом, пытается отползти подальше, только некуда: позади холодная стена полутемной гардеробной. Женю ломает пиздец, тело выворачивает болью и судорогами, а через глотку, словно бы залили раскаленный металл, он стынет в ребрах, ползет по пищеводу, от него не циркулирует кровь. — Смотри на меня. — От… отвали. Они ведь не подруги, у Чигринец здесь вообще друзей нет. Откуда бы им взяться? Шаг за шагом, удар за ударом, стук сердца в ушах, адреналин по венам: когда натренированное за годы чутье, когда на рефлексах, но раздает Юля пиздецки точно, удар левой у нее хороший, всегда наверняка, а если нет — добивает ногами-руками, и ей за это не стыдно, у нее если что, испоганенное детство за плечами. Которое не сойдет за оправдание, конечно, но так уж вышло. Хуево вышло. Суть ведь не в силе, верно? Нужно просто быть первой. Бить первой. Юля откуда-то знала с самого начала: с Мазур подругами им, скорее всего, не стать. Однако и драться с Женей больше не хотелось — по крайней мере сейчас, когда эта девочка дохнет изнутри, переживая свой маленький, персональный ад. Отхода доебывали ее с завидной периодичностью; чужая боль передавалась воздушно-капельным. — Съеби, блять, отсюда, Чигринец, ты глухая? Но Юля никуда не уходит, это ведь как пнуть хромую собаку — бессмысленно, бесчеловечно. А Юля вроде как пришла сюда в поисках человечности, на проект, то есть. Юля остается, потому что глаза Мазур велят ей остаться. Юля видит в этих глазах, в ее закрытой, изломанной позе отражение самой себя. Именно это служит своеобразным толчком, таким себе призывом к действию: помочь, успокоить. Юля обнимает осторожно, гладит спутанные волосы, мокрые щеки, разглаживает мелкие морщинки на лбу и вокруг губ; руки у нее не дрожат в отличии от Жени, которую колотит просто всю. Она выглядела отрешенной, болезненной, была как будто холодная и горячая одновременно. — Давай, Мазур. Ты же сильнее этого говна. Или нет? Женя мотает головой, то ли соглашаясь, то ли чтобы вытрясти из ушей откровенное подначивание. Но не сопротивляется, позволяя проявиться короткой слабости: льнет ближе, комкая в пальцах Юлину футболку, и придушенно плачет. Через полчаса приезжает скорая. *** А после все происходит быстро, со скоростью набирающего обороты поезда. Теперь, где бы они ни находились, Чигринец всегда зачем-то находит глазами Мазур — та словно медом намазана — находит и больше не отпускает. Следит за ее эмоциями, которых чересчур; треплет волосы по поводу и без; берет за руку, интуитивно предчувствуя подступающий срыв. А однажды Женя сама встает рядом на очередном испытании. Обнимает Юлю со спины, закрывая от ветра, прижимая подбородок к светлой макушке. Молча и по-собственически, до того обыденно, будто она делала так миллион раз. — Ты замерзла вся, — хриплым шепотом на ухо. Юля упирает взгляд в асфальт, шаркает кроссовком по гравию; напряжение не пропадает, но притихает. С Женей было хорошо, спокойно, в ее руках было тепло. На выгоне они сидят бок о бок. Сквозь плотную рубашку Чигринец ощущает, как знобит Мазур: лохматая, только что выползшая из постели, та выглядела еще более замученной, откровенно больной, ее ломало прямо сейчас и, несмотря на деланное равнодушие, это было очевидно. Юля в номинации на вылет, когда Женя внезапно вцепляется ей в руку едва ли не до хруста костей. Это больно, на самом деле, но Юля не против. Преподаватели изучают будущих леди, точно под микроскопом. Лицемерные тетки, они ведь знают, эти девочки делают им шоу и только. Таких как Юля, например, не починить, не исправить — поздно уже. Таким как Юля, наверное, действительно не стоит. Невидимые звенья по-прежнему на запястьях, трутся металлом о металл, металлом о кожу; шрамы от них без сожалений перебиваются татуировками. Еще одна цепь на горле — там, где размеренно бьется пульс, — пожизненно. Но нельзя мешать настоящее с прошлым. Юля хотела бы простить. Юля хотела свободы, но свобода эфемерна. *** Женя — красивая. С криво обстриженной челкой или в дурацкой шапке, накрашенная накануне жесткого бухича или помятая по утру после, но факт — она красивая. Юля не отрицает — Мазур ей нравится, очень, любая. Смешная, местами отбитая на голову подстать самой бандитке, но близкая по духу. Да и просто близкая. Кажется, никто не понимал ее так хорошо, как это делала Женя, и Юля это ценила, она этим дорожила, тем единственным настоящим, что они вообще имели вне объективов камер. Женя же многого на себя не брала, по силам ей было если не подчинить внутреннее пламя Чигринец, то хотя бы усмирить на время — такое вот существование на контрасте. Похожие нестерпимо, но полярные противоположности. Юля целует ее первой в разгар очередной тупой перепалки. Просто чтобы не съездить по лицу, вместо этого притягивает его к себе резко, сталкиваясь с искусанными в кровь губами, вгрызаясь в них с ходу, порывисто — так же как лезла в драки. Женя отвечает в аналогичной манере, и от этого их поцелуй похож на борьбу: даже здесь Юле приходится доказывать силу, доказывать собственное лидерство; она не могла по-другому, не умела. Это как взрыв, выжигающий подсознание: Чигринец потряхивает от спутанных ощущений, она чувствует медный привкус на языке, острые ногти, впивающиеся в поясницу, и эта боль отрезвляет. Но ненадолго. Юля увеличивает напор, буквально насильно впечатывает Мазур спиной в стену и целует снова, жестче, вынуждая уступить хотя бы в этом. Коленом разводит сведенные вместе ноги, пальцами одной руки оттягивает на затылке темные пряди, другой — по бедру вверх, ловко цепля края форменной юбки. Сама Юля успела переодеться в привычные спортивные штаны и футболку, и да, это преимущество. — Юля. Хватит. Чигринец кажется, она теряет не только голову, но и почву под ногами. Покорно возвращает обе ладони на шею, оглаживая чуть теплую кожу, утыкается лбом в Женино плечо и дышит тяжело, через раз. Дыхание обжигающее, щекочущее. — Все, все. Юля, все. И потом Женя аккуратно отстраняет Чигринец, придерживая ту за лицо. И выражение голубых глаз ее пугает — застывшая влага, острая надломленность во взгляде, словно внутри Юли давно и окончательно что-то умерло. Женя тоже чувствует: выкручивающее наизнанку желание защитить, никому не отдавать. Сердце сводит затапливающей, удушающей слабостью. Вместо слов — касание за касанием, коротко по скулам и подбородку, дрожащими пальцами по губам. все, я поняла. все, я поддаюсь — если тебе так легче. если тебе так лучше. все — в этом замесе победа твоя. *** — Ты на нее смотришь. — Тон Алехиной обличающий, ядовитый. Она буквально дышит обидой, ревностью, желанием разъебать хоть что-нибудь. Или кого-нибудь. Но прыгать на Чигринец себе дороже, куда сподручнее громить по синьке школьное имущество. Юля растирает лицо руками, безбожно уничтожая вырвиглазный макияж в стиле восьмидесятых, и курит, оглядывая Алехину со снисходительным интересом. Сбитые в мясо костяшки, блестящие, расширенные зрачки; она была босая, от нее одуряюще воняло кровью и травой. — Я и на тебя смотрю. — Не так. Вика — это маленькая обиженная девочка, ее бы пожалеть, и Юля по привычке тянется растрепать короткие волосы. Но ей не дают: маленькая девочка слишком обижена. От удара Юля роняет скуренную едва наполовину сигарету, и вот тогда раздражение прорезается сквозь напускную отстраненность: — Алехина, ты ахуела? — Ты на нее смотришь знаешь как? Как Сабина на тебя. Алехина сплевывает розоватую слюну и сваливает, намеренно задевая плечом. Юля спускает ей это на тормозах — сегодня. А еще Юля в душе не ебет, причем здесь Шейко. Она понимает потом. Когда Сабина пакует вещи в чемодан, когда обнимает всех девочек поочередно, кроме нее; Юле достается только прямой, преисполненный нежности взгляд. У Сабины, как оказалось, много скопилось этой нерастраченной за четыре недели нежности, и вся она — для Юли. Вот только Юле ровно, абсолютно. Она не чувствует ничего, когда за Шейко закрываются двери, ничего — даже вины. У Юли к ней одно большое нихуя. Чувства Сабины — проблемы Сабины, не Юли. Сабина сдалась, сбежала, напоследок отважившись на этот ебаный взгляд. Она была слабой среди сильных, а Чигринец сторонилась таких людей, считала их слабость заразной. — Да девки, да все, да хорош, блять! Стрипуха перегибает конкретно, но Юля особо не впрягается: Жене не нужна защита, Женя не пай-девочка и помахаться ей ни разу не слабо, а на отходосах злости у нее даже поболее — пускай выпустит пар. Когда стрипуху отпаивают залежалой алкашкой, а Мазур взбешенная запирается в ванной, Юля выходит покурить и привести мысли в порядок. порядок. серьезно? Тупая, пассивная агрессия вскипает по венам больным, лихорадочным огнем до тошноты и выверта грудной клетки. Юля не хочет разбираться с собой и с ним, она готова сгореть в этом огне, гореть день ото дня, быть пеплом или переродиться заново. Все, что ей нужно — это принятие. А все, из чего она состоит — это злость. Злость и обида — та самая, из абъюзивного детства. На обстоятельства, братьев-извергов, на собственную неискоренимую терпимость. Но больше, конечно, на мать, чьей любви Юля оказалась просто-напросто недостойна. Юля присаживается на корточки, закашливается, но все равно тянет из пачки вторую сигарету. Было страшно, она не вывозила: разбитое никогда не склеится обратно без единой трещины, а у Чигринец нутро давным-давно вдребезги. И что толку от твоей злости, если всему остальному миру на нее похуй? И почему же Юле не похуй? Так. Сука. Не похуй. Горло сковывает от горечи курева, в носу противно щипает, и внезапно все слишком хуево, слишком не вовремя. Алехина становится рядом тоже не вовремя. Это смешно на самом деле: пока Юля рядом с кем-то другим, Алехина всегда рядом с ней. — Ты ничего не хочешь мне сказать? — Ты сегодня за нас двоих уже сказала. Вика облокачивается о дверной косяк. И как будто всерьез жаждет объяснений. — Я знаю, ты из-за Жени бесишься, но ты сама… — Алехина. Юля раздражается от одного ее присутствия. Она делает глубокую, до заострившихся скул тягу, и медленно выдыхает дым в ночной, влажный воздух, в небо. Оно висит над головой синеватым, звездным полотном — безмерное, необъятное. Вика, вообще-то, не хочет слышать окончание фразы, но замирает в ожидании все равно, взглядом залипая на Юлиной фигуре, на ее небрежном пучке волос, ее руках и пальцах, держащих сигарету. На татуировках. Волк был красивым, но больше Вике нравилась его обратная сторона, его ян. — Иди нахуй. — Голос у Юли тихий, без издевки. Иди нахуй со своими улыбками, просранной дружбой, лживыми обещаниями, иди нахуй со своей влюбленностью. Юля устала, ей нахер не всрался этот театр. — О как. Или что? Юля выразительно вскидывает бровь, смотрит снизу вверх, через плечо, и Вика не может перестать смотреть в ответ, не может элементарно вдохнуть. Паника колотится о ребра. И когда Юля встает, чтобы уйти, Вика силой разворачивает ее к себе: — Или что? — Или я тебе лицо разобью, — Юля не ведется на провокацию и отвечает просто. Только что плечами не пожимает. Но Вика знает, это не дешевые выебы. Какое там. Все серьезно. Чигринец вырывается, но Алехина не отпускает, тянет ближе настолько, что в носоглотку набивается дым, жжет легкие и глаза. А, может, то просто слезы. — Ну давай, — смеется, — въеби, давай, въеби мне, я хочу. — Мы это уже проходили, нет? — Юля выкидывает сигарету и берет Вику за лицо свободной рукой, сдавливая пальцами раскрасневшиеся щеки не сильно, но ощутимо. — Ты попутала, камеры выключены. Никто на тебя не смотрит. — Это ты попутала. Ты попутала, блять. — Вика улыбается широко, но неестественно. — Это ты говорила, что Мазур тебе не друг. Что у вас просто тупая, сука, борьба за лидерство. Вы в открытую друг друга хуесосили с самого первого дня, а теперь вдруг стали такими охуенными подружками, серьезно? Ну и кто после этого лицемерная тварь, а, Чигринец? — Хорошо, ладно, — Юля отступает. Она действительно устала. — Я лицемерная тварь. Ты, Алехина, у нас самая лучшая. Выяснили? Тебе полегчало? Спорить бесполезно, Вика не поймет, не захочет понять. У Вики вроде как глубокие и невзаимные, за которыми она ничего не видит. — И вот, все по пизде. — Улыбка так и не сходит с ее лица. — А мне казалось, мы… — Алехина. Тебе показалось. Юля складывает руки на груди и больше ничего не добавляет. Мысленно она зачем-то гладит Алехину по лохматой, непутевой голове, но даже в мыслях жест этот больше сестринский, нежели интимный. Вика похожа на подбитого воробья с крошечным подбитым сердцем, это хуево и неправильно, но у Юли нет выбора — она с ней сгорит, внутри Алехиной пожарище не меньшей силы, им вместе противопоказано. Юля приминает тихонько тлеющий бычок кроссовком, методично размазывая пепел по подошве. Нужно было заканчивать на этом и возвращаться. Нужно было проверить, как там Мазур. — Женя мне не друг, — на секунду застопорившись у двери, Юля вдруг повторяет свои же сказанные когда-то слова. — Она никогда им не будет. Алехина прищуривается ей в спину. Сейчас она понимает. Женя не друг. Женя — больше.