Craquelure

В январе 1853 года вор из трущоб Санкт-Петербурга, специализирующийся на краже произведений искусства, похищает портрет Виктора Никифорова, единственного сына графа Петра Никифорова. Виктор, обладающий чарующими голубыми глазами и необычными платиновыми волосами, был одним из самых видных представителей петербургской знати вплоть до своей недавней безвременной кончины. На портрете он запечатлен на пике своей красоты, одетый в красивое двубортное розовое пальто, отделанное золотом. Он смотрит прямо на зрителя с легким намеком на улыбку — той самой, с которой он кокетливо ухаживал за окружающими его мужчинами и женщинами. Узнав, что портрет пропал, граф Петр впадает в неконтролируемую ярость. Вор забирает золотую раму, а портрет бросает на чердаке. Спеша убежать из города, он прихватывает с собой единственный ключ, вынуждая нового владельца заколотить вход, чтобы не разжигать любопытство у новых постояльцев. Дверь больше никогда не открывается. Портрет Виктора Никифорова лежит в одиночестве, отданный на откуп стихиям, заброшенный и забытый. Проходят дни. Недели. Месяц. Влажность и температура начинают сказываться на нем. Краска на левом глазу пузырится, плывет и слезает. Вся левая сторона лица темнеет от влаги, угрожая протечь. Крахмал на холсте набухает, высыхает и сжимается, деформируя краску вокруг. Крайняя правая сторона картины выглядит немного лучше под пронзительными лучами солнечного света, льющегося из выходящего на запад окна. Летом лак пропекается от жары и в конце концов раскалывается, рассыпаясь при каждом порыве ветра, обнажая необработанный пигмент и протирая холст. Все это время Виктор смотрит на пустую стену перед ним. Он изучает каждую вмятину, каждую трещину, каждый неровный кусок штукатурки. Он учится определять время суток, месяц года и погоду за окном по изменяющимся оттенкам и теням краски. Он наблюдает, как плесень растет и расширяется — черно-зеленая империя, стремящаяся поглотить и изменить все вокруг. Но однажды особенно сухое лето изжаривает ее в пыль. От империи остается лишь прах. Мир движется вперед. Проходят годы. Десятилетия. Век. У Виктора нет ни глаз, которыми можно двигать, ни головы, которую можно повернуть, поэтому он смотрит на один и тот же участок стены. До него доносятся звуки с улицы: повседневная суета переходит в революционные призывы, те перерастают в стрельбу и крики, потом наступает навязчивая, слишком продолжительная тишина — долгая пустая зима, которая в конечном итоге уступает место постепенному рождению и цветению мирной жизни. Удары конских копыт на улице превращаются в совершенно другой звук — механическое рычание, которое становится все сильнее и сильнее, а затем полностью заглушает все остальные звуки. Портрет Виктора Никифорова остается неподвижным, пока мир движется вокруг него, а он ничего из этого не видит. Ничего, кроме стены, на протяжении десятков лет — пока, наконец, не появляется что-то новое. Это мужчина. Раздается один, потом другой удар в дверь, и пыль вокруг поднимается облаком. Наконец, дверь распахивается. Человек, спотыкаясь, заходит внутрь и кашляет, вдохнув сажу. Он аккуратно обходит места на полу со сгнившими половицами. Виктор следит за каждым его движением, когда мужчина оказывается в поле его зрения. Кажется, он что-то ищет, бродит среди хлама, время от времени останавливается — а потом поднимает голову и замечает Виктора. У него отвисает челюсть. Он осторожно подходит ближе, ближе и, наконец, оказывается прямо перед Виктором. Портрет Виктора Никифорова не может дышать. В ином случае он не смог бы удержаться от резкого вздоха, от которого бы у него сжалось в груди, а скованное сердце прошептало бы: «да, он прекрасен, но не спеши сходить с ума». И он действительно прекрасен. У него гладкая кожа и до боли выразительные карие глаза. Их украшают очки в синей оправе, черные волосы припорошены пылью. На лбу размазана грязь; она скапливается в линиях на его коже, когда он морщит лоб, и оставляет на лице призрак его озадаченного выражения. Мужчина скользит пальцами по неровной поверхности картины, едва дотрагиваясь до пиков и долин, созданных кистью художника. — Привет, красавец, — бормочет он, прикасаясь большим пальцем к щеке Виктора. — Меня зовут Юри. Я позабочусь о тебе. «Здравствуй, Юри», не говорит портрет Виктора. Как же ему невероятно, невероятно приятно познакомиться с ним. У него нет ни крови, ни вен, по которым она могла бы течь. И все же он клянется, что может чувствовать биение своего сердца — ровный стук где-то рядом в его груди. Затем Юри поднимает его и уносит из этого места, и сердцебиение теряется в звуках шагов и шуме двигателей.

***

Когда с Виктора снимают покрывало в следующий раз, он оказывается в ярко освещенной комнате, сделанной из металла и бетона. Всюду беспорядок: каждая поверхность покрыта либо краской или кистями, забрызганными чернилами тканями, бумагой и громоздкими устройствами, о предназначении которых Виктор даже не догадывается. По всей комнате разбросаны и другие картины, они прислонены к стенам и друг к другу, словно усталые мудрецы. Каждая из них, несомненно, так или иначе повреждена. Треснутая, расколотая, сломанная, выцветшая. И перед ним стоит Юри. Он вздыхает и проводит рукой по затылку, по лицу расползается слабый румянец. — В общем, дело вот в чем, — обращается он к Виктору, как будто к настоящему человеку. — Ты — мой первый одиночный реставрационный проект. Я сам по себе. Я... бросил обучение в прошлом году, — на этих словах Юри горько улыбается. — Не хочу заставлять тебя нервничать, но в прошлом году я нашел картину Фельцмана и отнес ее в Национальную галерею, и там меня высмеяли. Это была подделка. Фельцман — мой любимый художник, и я попался на подделку. Лицо Юри мрачнеет, но Виктор оживляется (насколько это возможно) при упоминании имени сердитого мужчины, который и нарисовал его. В его памяти всплывают приятные воспоминания о том, как он позировал для портрета и дразнил Якова в попытке выяснить, сможет ли он заставить старого мастера улыбнуться. Тот факт, что история не забыла Якова Фельцмана и даже подняла его до уровня, на котором другие подражают ему, вызывает у Виктор слабое чувство приближения к развязке — один кусочек закончившейся жизни и смерть, открывающая скрипучие двери. Юри вздыхает, возвращая Виктора в настоящее. — Понимаешь, вряд ли кто-то знает, что ты существуешь, и если ты действительно оригинальный Яков Фельцман… — он замолкает, кусая губу, но качает головой, словно прогоняя мысли, и хмурится. — Мне все равно. Я верю, что ты настоящий. Ты слишком кра… Есть кое-что… В общем, я просто сниму с тебя всю грязь и посмотрю, что смогу увидеть, а затем подправлю, что получится. Надеюсь, ты не против? — со смешком спрашивает он, вспыхивая ярким румянцем. Он явно смущен тем, что разговаривает с неодушевленным предметом, и Виктору до боли хочется сказать «нет». Юри прочищает горло. — Так. Обещаю, что сделаю все возможное, чтобы не испортить тебя. «Я полностью уверен в твоем таланте», отвечает Виктор в своем воображении. «Красота может распознать красоту. И ты прекрасен, Юри». Юри смотрит прямо в глаза Виктору, слегка прищурившись и наклонив голову, словно пытаясь разглядеть что-то за слоями краски. Он протягивает руку и едва уловимо касается лба Виктора. — Как кто-нибудь мог тебя выбросить? — бормочет он. Портрет Виктора Никифорова не знал бы, что ответить, даже если бы мог разговаривать.

***

Настоящий процесс реставрации начинается на следующий день, когда Юри просматривает портрет через увеличительное стекло, мучительно медленно скользя по холсту, время от времени делая паузу, чтобы написать заметку или что-то пробормотать себе под нос. Все это время Виктор чувствует себя как будто разоблаченным — он слишком хорошо понимает, как разрушительно на него подействовали время и плохие условия для хранения на чердаке. Но смущающая пытка занимает всего около часа. Виктор зачарован, наблюдая за тем, как Юри изучает его, и видя каждую пору его кожи и длинные ресницы, увеличенные линзой до комичного размера. Затем Юри пропускает его через хитрое устройство, вспыхивающее ярким и дезориентирующим, излишне белым светом, который перегружает его ощущения. Позже Юри сидит за столом и смотрит что-то на машине, которая, как недавно узнал Виктор, называется компьютером. Со своего угла Виктор едва видит изображение, наполовину скрытое за плечом Юри — резкие черно-белые негативные отголоски его лица. Юри смотрит на слишком высокий лоб, и Виктор съеживается: он сказал Якову опустить линию волос, когда тот написал портрет, и теперь это исправление видно в смущающем ярко-белом цвете. Как по сигналу Юри испускает смешок. — О боже, — бормочет он и, не отрывая взгляда от экрана, рассеянно набрасывает заметку. — Догадываюсь, почему здесь есть второй слой. Он смотрит через плечо на Виктора со вспышкой озорства в глазах и подмигивает. — Почему бы нам не сохранить наш маленький секрет? Ты мне больше нравишься с челкой. «Мне тоже», не отвечает Виктор. Он смотрит, как Юри отворачивается к компьютеру и просматривает новые изображения, пока не останавливается на одном и не откидывается назад в кресле, уронив карандаш. — Ох... — бормочет он едва слышно. У Виктора есть лишь секунда, чтобы узнать яркие круги пуговиц на его пальто, прежде чем Юри наклоняется и перекрывает экран своей спиной, прижимая ладонь ко рту. Он сидит так очень долго, глядя в компьютер, его плечи поднимаются и опускаются в такт дыханию. Виктор ждет: это то, что он умеет делать лучше всего. Через некоторое время Юри выключает компьютер и выпрямляется в кресле. «Что случилось?», хочет спросить Виктор и умоляет губы послушаться его — но как всегда напрасно. «Что ты нашел?».

***

На следующее утро Юри смешивает вместе несколько химикатов, прикладывая и вытирая их в разных точках у самых краев холста, внимательно изучая каждое пробное место и часто делая фотографии. В конце он выглядит довольным, и, повозившись немного у отдаленной стойки, возвращается с большим контейнером прозрачного геля, кистью и упаковкой белых ватных дисков. Юри вытягивает руку и наносит гель толстым слоем на лицо Виктора, его движения осторожные и аккуратные, а прикосновения — невозможно нежные. Затем Юри достает ватный диск, вытирает гель и обнаруживает на поверхности диска ужасно много желто-коричневого пигмента. На какой-то страшный миг Виктор думает, что его стирают с холста, но затем Юри смотрит на диск и усмехается. — Вот что делает погода с плохим лаком, — он поднимает взгляд на Виктора и выдыхает сквозь поджатые губы, по щекам расползается румянец. — Я… Ничего себе. Ты просто... потрясающий. Твои глаза… Виктор воображает, как поднимает руку, протягивая ее к щеке Юри. Он представляет, как чуть наклоняет голову набок и накрывает губы Юри своими, лишь на мгновение. На один удар сердца. Единственный поцелуй. У него нет ни рук, ни головы, ни губ, ни сердца. Юри отступает, чтобы осмотреть картину целиком. — Наверное, мне понадобится несколько слоев растворителя, чтобы снять с тебя весь лак, — говорит он, рассеянно проводя рукой по волосам и оставляя их в великолепном беспорядке. — Когда я учился, обычно занимался лишь простой чисткой, но сейчас мне больше не над чем работать. У меня есть только ты, Виктор. Виктор не может закрыть глаза при звуке своего имени — он впервые услышал его за более чем сто лет. «Пожалуйста, называй меня по имени снова и снова», хотел бы он ответить. — Я узнал о тебе. Виктор Никифоров, верно? У него не совсем правильное произношение — слишком сильный акцент на «фор», из-за чего он спотыкается на последнем слоге — но Виктор не стал бы поправлять его, даже если бы мог. Вместо этого он представляет, как его нарисованная улыбка становится шире, выражая ту радость, которую он испытывает. — Русский дворянин, умер молодым, — перечисляет Юри. — Я могу датировать картину лишь приблизительно, но, полагаю, когда ты умер, ты был лишь ненамного старше, чем на портрете. И это… ужасно. Мне жаль. «Мне тоже», думает Виктор. Он знает правду: он никогда не видел законченный портрет, в котором теперь заключен. Он позировал несколько первых сеансов, видел отдельные законченные части его лица (после чего спорил об уже упомянутой линии волос), и высокомерно ушел, отвлекшись на что-то другое. Последнее, что помнит Виктор — он идет по коридору поместья своего отца. Ненадолго все становится черным, а затем он оказывается здесь, запертый в холсте и масле, с воспоминаниями о жизни, которая кажется лишь наполовину реальной. Словно история, которую рассказывают снова и снова, до тех пор, пока острые углы истины не сглаживаются. Юри продолжает изучать лицо Виктора, его глаза быстро мелькают взад-вперед, будто пытаясь охватить портрет целиком. — Все, что я смог найти — это то, что ты умер внезапно. Твое сердце просто остановилось. Виктор снова чувствует биение в районе груди, или, может быть, ему просто кажется. И Юри смотрит в ответ, приоткрыв губы, словно хочет что-то сказать. В конце концов он кладет гель на пол и подходит ближе, пальцы парят над недавно очищенной поверхностью лица Виктора. — Интересно, каким же ты был, — говорит он. — Мне всегда были интересны люди на портретах. Но ты… — у него вздрагивают пальцы, словно он хочет отбросить челку со лба Виктора. — Ты другой. Может быть, потому что ты мой. «Да», выдыхает Виктор в своем воображении. Потом накрывает его лицо ладонями, прижимается лбом ко лбу Юри и едва касается его губ своими. «Я твой». Юри сглатывает. — ...По крайней мере, пока. У Виктора нет рук, нет пальцев, нет ничего, чем он мог бы схватиться за осколки разбившейся вокруг него иллюзии, поэтому он сдается и ничего не говорит.

***

После чистки Юри объясняет (он разговаривает сам с собой, но Виктор хватается за иллюзию разговора), что пришло время укрепить холст. На несколько ужасных дней Виктора разворачивают так, что он оказывается лицом к стене, но Юри не бросает его. Он работает, все время разговаривая, наносит специальный клей на заднюю часть холста и приклеивает его к новенькой подложке, вливает клей через нижние слои грунтовки и пигмента с помощью теплового пистолета. Потом целых два дня Юри только и делает, что изучает краску на лице Виктора, при этом смешивая собственные пигменты. На второй день, когда закат давно миновал, Юри, наконец, вытаскивает высокий табурет и вагонетку, полную кистей и красок, и встает перед Виктором. — Прости за вторжение, — шутит Юри, макнув маленькую кисточку в емкость с пигментом цвета кожи. — Но я надеюсь, ты не возражаешь? «Вовсе нет», не отвечает Виктор. Юри наклоняется, испускает неровный вздох и прикладывает кисть к холсту. Любопытные ощущения, когда тебя снова рисуют. Виктор ничего не чувствует, даже давление кисти на холст или прохладу краски, но он знает о присутствии Юри, настолько близком, что будь у него кожа, сейчас бы по ней бежали мурашки. Хотел бы он увидеть готовую картину. Перекраска занимает много времени, но Виктор не возражает. Время — это все, что у него есть, а дни, которые он проводит с Юри для него — заветные сокровища. В студии нет окон, но Виктор может отмечать дни, недели и месяцы, которые он проводит, наблюдая за Юри — какие рубашки он носит, как от дождя у него слипаются волосы, как холод окрашивает его нос и щеки в другой оттенок красного, отличный от очаровательного румянца, который появляется у него, когда он взволнован. Какое-то время Юри приходится выбивать снег из ботинок каждый раз, когда он заходит в студию. Вскоре после этого он начинает собирать коллекцию из зонтиков, которые Юри приносит каждое утро, и неизбежно забывает, когда уходит домой вечером. Еще он сидит перед Виктором, рисует и разговаривает. Он рассказывает Виктору о том, как рос в Японии, о его собаке по имени Викчан, о поступлении в художественную школу. Он говорит о том моменте, когда понял, что влюблен в одноклассника. Когда он отворачивается, чтобы собраться, Виктору до боли хочется дотянуться до него и удержать. Однажды, восстанавливая краску вокруг левой руки Виктора, Юри признается, что он боится того, что никто никогда не воспримет его всерьез как реставратора. Виктор смеется над тем, что тот даже допускает такую мысль. «Я — доказательство, что ты ошибаешься». Он представляет, как отправляет свои мысли прямо в голову Юри. Юри дотошен, он сосредотачивается на мельчайших деталях, будь то блеск пуговиц или тень на рукаве. Виктор слушает монологи Юри, наслаждается его преклонением, и задается вопросом, может ли он услышать его молчаливые ответы на холсте или в оттенке краски. И вот однажды вечером Юри со стуком роняет кисть на пол, отступает от картины и очень долго смотрит на Виктора. Он прижимает ладонь к середине груди Виктора, прямо над серебряными пуговицами его пальто. «Привет», Виктор думает кокетливо. «Что такой великолепный мужчина, как ты, делает в таком месте?». Не успевает он закончить мысль, как Юри разворачивается и выходит из студии. Он даже не останавливается, чтобы надеть пальто, и тогда Виктор остается один. Он пытается считать минуты, в нем впервые нарастает паника. Он дважды сбивается со счета, и ему приходится начинать все сначала, поэтому он понятия не имеет, сколько времени прошло на самом деле. Но он знает, что, когда дверь снова открывается, он чувствует облегчение, которое обрушивается на него мощным водопадом. Юри возвращается, держа в руке наполовину полную бутылку водки. Он садится перед картиной и пьет прямо из бутылки. Он очень долго молчит, а потом начинает говорить. — Могу я рассказать тебе секрет? — спрашивает он, прижимая к губам палец. — Только ш-ш-ш, слушай. Слушай. Виктор очень долгое время только и делал, что смотрел и слушал, но он представляет, как сидит рядом с Юри, обнимает его за плечи и отпивает из бутылки — горлышко еще теплое после губ Юри. «Я слушаю». — Ты мне снился, — говорит Юри, и Виктору хотелось бы, чтобы он мог задержать дыхание. — В моих снах ты сходишь с полотна, и мы… мы танцуем. Портрет Виктора Никифорова представляет, как он закрывает глаза, погружаясь в фантазию, в которой он может взять Юри за руки и поднять его с пола. Вместо этого он просто продолжает смотреть на Юри — тот широко разводит руки. — Когда ты попадешь на выставку, это будет потрясающе, — с гордостью заявляет он. — Все придут к тебе. Тебя больше никогда не забудут. Ты ... — он замолкает, лицо становится задумчивым. Юри вскакивает на ноги, протягивая руку, положив ее на край рамы и старательно избегая прикосновений к полотну. — Тебя будут любить, — эмоционально шепчет Юри. — Я хочу этого для тебя. Я хочу, чтобы все любили тебя так же сильно, как и я. «Невозможно», отвечает Виктор в своем воображении. «Никто не может любить так, как ты, Юри».

***

На следующее утро, без особых церемоний, в студию приходят двое мужчин и забирают Виктора. Они проносят его мимо Юри, тщательно сдерживаемая улыбка на лице которого превращается в явно горестное выражение, как только другие люди отворачиваются. Но Виктор видит, и больше всего ему хочется выпрыгнуть из холста и побежать в объятия Юри. Но он беспомощен, и единственное, на что он способен — это представлять, как снова и снова выкрикивает имя Юри, отчаянную молитву, за которую он цепляется, когда его перевозят в новое здание, помещают в новую раму и прикручивают к новой стене. На него смотрят множество людей. Все, о чем он может думать — это Юри, два слога, бьющиеся в его груди. Когда Виктора представляют публике, это должен быть момент гордости. Но как только с него снимают покрывало, он начинает лихорадочно обыскивать помещение глазами, пока не находит его, Юри. Виктор не может позвать его. Он может только желать, молиться, повторять про себя: «Пожалуйста, повернись. Пожалуйста, скажи мне, что ты в порядке. Пожалуйста, забери меня с собой. Я скучаю по тебе». И Юри действительно подходит, но в последний момент он поворачивается лицом к собравшейся толпе. Пожилой мужчина хлопает Юри по плечу и произносит речь, похвалив его реставрационную работу, и Виктор видит, как шея Юри покрывается румянцем, как он нервно переплетает пальцы за спиной. Виктор воображает, как берет Юри за руку и говорит: «посмотри на всех этих людей. Посмотри, как они гордятся тобой. Они любят тебя». Он ничего не может сделать, поэтому смотрит, как Юри начинает говорить, объясняя, как он нашел Виктора, рассказывая о процессе восстановления, и насколько сильно он всем благодарен. Он никогда не оборачивается, и вскоре — слишком рано — его речь заканчивается, и зрители бросаются вперед, чтобы рассмотреть портрет поближе. На Виктора обращены десятки взглядов, и Юри теряется в толпе. «Он еще вернется», — успокаивает себя Виктор. «Когда закончится торжество». И он ждет.

***

Проходят дни. Месяцы. Года. Виктор смотрит на каждого, кто приходит посмотреть на него; они изучают его, а он их. Некоторых он узнает, когда они возвращаются к нему неделя за неделей; другие появляются время от времени, выглядя почти виноватыми — как будто Виктор был священником, присматривающим за заблудшими членами своей паствы. Некоторые посетители приводят детей, мающихся от скуки и едва сдерживаемой энергии. С каждым визитом они ведут себя спокойнее, смотрят дольше и понимают больше, пока не вырастают и не рожают своих детей. Школьные группы, внимательные туристы, бесстрастные подростки, очарованные студенты — Виктор снова и снова видит их, растущую и сжимающуюся империю из тел, движущихся, пока они не смазываются в одно пятно. Никто из посетителей не был Юри. Он часто слышит обрывки разговоров о Юри Кацуки, знаменитом специалисте по реставрации произведений искусства, который может оживить любую картину. Юри, его Юри — сначала профессор в Кембридже, а затем декан в Королевском колледже искусств. Он путешествует в Грецию, затем в Китай, а затем в страны, о которых Виктор никогда не слышал. Десятилетия проходят в одно мгновение. Виктора перевозят по России, Франции, Великобритании, Канаде и так по кругу. Он видит, как граждане одной страны становятся туристами в другой, наблюдает за любителями искусства на первых свиданиях. Они нервничают, обращая большее внимание на реакцию своих спутников, чем на картины вокруг них. Он наблюдает за тем, как студенты приносят одну и ту же кремовую бумагу и поднос с мягкими карандашами, чтобы рисовать его снова и снова. Они сосредоточенно хмурятся, их руки запачканы разными цветами, когда они заканчивают рисовать. Портрет Виктора Никифорова остается неподвижным, пока мир движется вокруг него. Все проносится вихрем мимо него, пока однажды вечером он не видит что-то новое. Это он. Он идет тихо, почти плывет, ноги едва касаются земли. У него гладкая, кремовая кожа, глаза блестят за очками в синей оправе, которых Виктор не видел десятилетиями. Лоб испачкан пятнами краски, и он как будто слегка светится. Виктор потерял счет тому, сколько раз ему хотелось бы сойти с полотна, спрыгнуть с края рамы и просто идти к тому, в ком нуждался больше всего. В этот раз у него получается. Его ноги касаются пола, и он ощущает толчок по всему телу — внезапно у него появляется тело, созданное из кожи и костей, без следов масла или лака в поле зрения. Он тихо вздыхает, воздух наполняет легкие, а сердце бьется о ребра, словно отчаянно пытаясь вырваться наружу. Он может сказать только одно слово. — Юри? — Здравствуй, Виктор, — говорит Юри. — Я очень рад снова с тобой встретиться. Виктор делает шаг вперед, а затем еще один, пока не подходит достаточно близко, чтобы прикоснуться к руке Юри. У него гладкая кожа, как и думал Виктор. — Я скучал по тебе, — шепчет он хриплым голосом, внезапно не зная, что делать. Юри подходит еще ближе. — Я тоже по тебе скучал, — отвечает он. Он отводит челку со лба Виктора — прикосновения нежные. — Как… Прошло семьдесят лет. Как ты здесь оказался? — как только он задает вопрос, Виктор знает, что он не хочет слышать ответ. И, конечно же, Юри улыбается и смотрит вниз, сжимая руку Виктора в ответ. — Думаю, ты знаешь, — отвечает он почти шепотом. Он прослеживает линию сердца на ладони Виктора. Виктор отводит взгляд — пытаясь — и не в силах скрыть слезы. У него наконец появился голос, но он не знает, что сказать. — Потанцуешь со мной? Удивленный просьбе, Виктор распахивает глаза. — С-сейчас? Смех Юри звучит как звон колокольчиков. — Да, сейчас, — говорит он и переплетает их пальцы, приближаясь и кладя другую руку Виктору на плечо. Прошло два столетия с тех пор, как он последний раз танцевал, но Виктор не колеблется. Он обхватывает Юри за талию и начинает вальсировать, и, когда они растворяются во времени и ритме, он клянется, что даже может слышать музыку — призрачное эхо струн и фортепиано. Судя по тому, как улыбается Юри, кажется, он тоже это слышит. — Я хотел вернуться и увидеть тебя в последний раз, — говорит он. — Прости, что так поздно. Виктор не может сдержать улыбку. — Судя по тому, что я слышал, у тебя была очень насыщенная карьера. Юри кивает. — Да. И все благодаря тебе, мой Виктор, — он улыбается, и Виктор крутит его вокруг себя. — Иногда я жалел, что не оставил тебя. Мой мир никогда не был прежним с тех пор, как я отпустил тебя. И я… Я хотел бы узнать тебя. Как человека, не как картину. Виктор хмыкает. — Боюсь, я не был таким великолепным, каким Яков заставил меня казаться. Я гонялся за мужчинами, пил слишком много вина и отказывался выполнять семейный долг. — Как раз в моем вкусе, — шутит Юри, и Виктор смеется. И это удивительно — вот так просто иметь возможность выразить бушующую в нем радость. Они еще немного танцуют в тишине. Юри закрывает глаза, следуя за Виктором, и улыбка на его лице блаженна, спокойна, умиротворена — дом, думает Виктор. И, прежде чем он понимает, что делает, останавливается, обхватывает лицо Юри руками и мягко, целомудренно — наконец-то — целует. Он и забыл это ощущение, словно от удара молнии, пронзающей тело, усиленное от прикосновений; мягкий поток воздуха, окутывающий их, когда они отстраняются друг от друга. Виктор не в силах отпустить его, поэтому он прижимается лбом ко лбу Юри, пытаясь успокоить колотящееся в груди сердце. — Я хочу тебе кое-что сказать, — говорит Юри, его губы так близко, что касаются губ Виктора. — Да? — отвечает Виктор — потому что может. Рука Юри опускается ниже, вниз по шее Виктора и вдоль ключицы, останавливаясь в центре его груди. — Когда я начал восстанавливать тебя, я сделал рентген, — говорит он, и Виктор вспоминает — машина со слишком ярким светом. Ох. — И я обнаружил — ну, художники иногда пишут поверх другого рисунка, чтобы повторно использовать холсты или исправлять ошибки. И на твоем портрете было не так много ошибок или сокрытий. Яков был знаменит этим. Но здесь, — пальцы Юри слегка зарываются в ткань рубашки Виктора. — Он нарисовал сердце. Прекрасная анатомическая иллюстрация. А потом он написал портрет поверх него. Виктор замирает. Его сердце продолжает биться. Юри сглатывает. — Я… я не знаю, отдавал ли он дань уважения тебе, из-за твоей смерти. Я не думаю, что он кому-нибудь об этом говорил. Я не мог найти других его картин, которые содержали бы что-нибудь подобное. Но я видел его, Виктор. Я хотел, чтобы ты знал об этом. Виктор застывает на месте, его сердце колотится в груди, и он не может пошевелиться. Юри проводит ладонью по его лицу, стирая слезы. — Осторожно, — подмигивает Юри, — А то испачкаешься. В этот момент Виктора прорывает, он задыхается от смеха и слез и обнимает Юри за шею, притягивая ближе к себе. — Пожалуйста, не оставляй меня снова, — шепчет он, прежде чем сможет остановить себя. — Я не вынесу этого... Юри улыбается той же улыбкой, которая обещает счастье и будущее — именно в неё Виктор влюбился много лет назад на чердаке в Санкт-Петербурге. — Пойдем со мной, — тихо говорит он. И Виктор снова целует его, обещая большее, и думает «да». Потому что они не нуждаются в словах. *** — Я слышал, — говорит один из посетителей музея, гораздо позже, стоя у стены, где когда-то висел портрет Виктора. — Что когда умер Юри Кацуки, его первая картина развалилась в эту же ночь, без какой-либо причин. Это был его дух, и он забрал портрет с собой. — Бред какой, — смеется его собеседник. — Кто-то ворвался внутрь и нарочно уничтожил его. Еще из картины вырезали квадрат, призрак на такое точно не способен. Гид музея улыбается украдкой. Она подслушала сотни вариантов этого разговора и сама рассказала несколько. Она смотрит на стену, которая с тех пор остается голой, и щурится. Это игра света, но если смотреть под прямым углом, иногда она может видеть на стене слабые очертания сердца.