Зачистка

      Леха говорит, надо двигаться на Восток, в Россию, а там — в глушь. Не знаю почему, но я ему верю — этому долговязому парню с обрезом. И нет, вовсе не из-за наличия оного. И не потому, что он спас меня и помог пережить стрессовую ситуацию. И не потому, что был единственным более-менее знакомым человеком, к которому я прониклась и который вошел в мое доверие, в радиусе сколько-то там километров. В Леше было что-то… Я не знаю. Может его уверенность и решимость подкупили меня, когда окружающие показывали полную растерянность и беспомощность. Так или иначе, я ему верю.       Леха говорит, что следует торопиться. Пока нет паники. Пока еще не все поняли, что на самом деле происходит. А что происходит? Прошло всего девять дней с той самой ночи. И два, как Алину и Алису забрали те люди из правительства. Официальные источники молчат — без комментариев. Когда появится электричество? Почему оно в раз пропало по всей стране? Бригада из Островца молчит. Ходят слухи, что и Островецкую АЭС заволокло туманом. Первым был Новогрудок. Полоцк… Несвиж… Но официальные источники не подтверждают информацию, несмотря на предоставленные снимки со спутника и ту пара блоггеров, отправившихся развеять миф, а в итоге пропавших. Леша обмолвился, что его родители были в Полоцке. Но связи нет. Я боюсь, что он в душе похоронил их. А все его спокойствие и хладнокровие — последствия шока. Но с ним не страшно.       Глупо, наверное, было хватать блоки сигарет вчера в «Астре». Надо было больше всяких вермишелей быстрого приготовления, каш и супов набрать. Хоть мы и ушли с двумя полными тележками, включая пару спальников, но все равно нужно было взять больше. Пока давки не было. Хотя и так весь салон моей хонды был забит провизией.       Вчерашний день вспоминается сном. Как и вся неделя. А в голове звучат слова Леши: «Я не хочу, чтоб ты увидела то, что будет потом». Как будто он видел. Или насмотрелся постапокалиптических фильмов. Это ведь не конец света? Нет, не конец, не может быть концом! Такого не бывает.       А в камине потрескивает огонь. И я подожгла очередную сигарету. Нет, хозяевам этого дома такое поведение вряд ли понравилось бы. Но их здесь нет. Как и доброй части деревни. Все же непривычно видеть темные окна в домах в девять вечера. Но мы постарались выбрать самую безлюдную улицу — не хватало, чтоб сердобольные соседи заметили свет в окнах и пришли разбираться. Мы здесь проездом, всего на ночь. Леша будет на стреме, а завтра я поведу. Интересно, какой город покроет туман следующим? — Ложись спать, — в темноте дверного проема показался Леша. С обрезом на плече и кружкой горячего супа. Интересно, как скоро мой желудок начнет жаловаться? И спасибо жильцам дома, что когда-то подключили газ. Зажиточные были, в наше-то время электрического бума. Иначе не видать горячего кофе и даже супа. Леша нашел в гараже газовый баллон и переносную плиту. Какое-то время протянем. — Да, сейчас. Спасибо, — я приняла у него из рук чашку и поставила на стол. Горячая.       Леша присел в кресло напротив камина. Хорошая позиция для наблюдения за входной дверью. Позже прилягу на диван. Пока же… Танец огня в камине завораживал. Бревна потрескивали, нарушая тишину. Почему-то сейчас, в полумраке, окруженная дымом от сигареты, вспомнила события полугодовалой давности. Всего-то пять месяцев прошло, а кажется — вся жизнь. В другой жизни другая Снежана встречалась с Ён Джуном. Где он сейчас? В Минске или уехал? Нет, не хочу об этом думать.       Мы встречались тогда что-то около недели. Хотя казалось, были вместе всю жизнь. И все выглядело таким правильным, естественным, в противовес окружающей меня реальности. Я много думала потом о тех днях — начиная от первой встречи в тридцать седьмом и заканчивая премьерой. О нас. И пришла к выводу, что тогда, в те короткие недели, он любил меня. Правда любил. Может не так, как я себе представляла, без последующего «всегда и навечно». Хотя, по правде говоря, мне и не нужно было «всегда и навечно» — это для пубертатных подростков, я выросла из этого. Он любил меня. Может, как музу, вдохновителя. Но ему было хорошо со мной, а мне с ним. И то душевное спокойствие, ту легкость и ту правильность… Я всегда буду хранить в сердце. И пусть мне мало воспоминаний, мало нашего, по-настоящему нашего прошлого. Даже если бы мы не расстались, мне все равно всегда было бы чертовски мало Ён Джуна. Но тогда я думала, что у меня впереди если не вся жизнь, то хотя бы пару лет насытиться им. Но… Как вышло, так вышло.       Я вновь ночевала у Ён Джуна. В те дни мне совершенно не хотелось возвращаться домой к Алине. Да и зачем, когда было другое место, где меня ждали, где я была нужна и ценна? Тем более, на третий день отношений, Ён Джун подарил мне новенький ноутбук, мотивировав это тем, что ему надоело все это время смотреть, как я мучаюсь с планшетом или таская свой старый пятикилограммовый семнадцатидюймовик. Ён Джуна, надо сказать, искренне удивило, где я нашла эту рухлядь. И он был прав — на моем первом ноутбуке еще отец курсачи писал. С тех пор, конечно, железо менялось не раз, но сам корпус… Но Ён Джуна не убедили мои вялые попытки объяснить, что мой ноут еще ого-го и меня все устраивает. А я не особо сопротивлялась, ибо… Ибо мне сделал подарок сам Ён-мать-его-Джун! Синхронизация с аккаунтами и облачным хранилищем заставила полностью позабыть о старом ноуте. И домой я заезжала только чтоб отвезти и взять другую одежду.       Новенький ноут сразу покорил мое сердце, прежде всего, своим весом — полкило. А еще он отлично помещался в рюкзак. Позже Ён Джун признался, что специально искал модель, которую я смогла бы носить с собой и не оставлять в машине — ну, подумаешь, два раза забывала ноут в машине, из которых раз Ён Джун буквально отобрал у меня ключ и сам пошел его забирать. А ведь мы тогда еще не были вместе! В общем, такой поступок меня умилил до глубины души, и я еще пару дней ходила и лыбилась как под кайфом. Собственно, так у меня появился личный ноут.       Помню, был выходной день. Потому что проснулась я не ранее одиннадцати дня. Ён Джуна рядом не было, но не требовалось выходить из комнаты, чтоб понять, что он находится в соседней — проходной, ведущей из комнаты Ён Джуна на балкон и в коридор, в остальную часть квартиры, — комнате. Из-за неплотно прикрытой двери раздавались трели гитары, аккомпанирующие льющемуся голосу Ён Джуна. Несмотря на наличие целой комнаты, оборудованной под студию, Ён Джун любил репетировать, писать песни или же просто, как он говорит, выть и бренчать для души именно в гостиной. Я всегда поражалась, как этот безмерно талантливый человек, заслуживший признание и любовь многочисленных поклонниц и поклонников, победивший на «Евровидении», мог так небрежно отзываться о своем творчестве! Но в то же время понимала, что это он не всерьёз и, по большей части, из-за природной скромности и неуверенности в себе. Поэтому время от времени напоминала ему, насколько он все же невероятный. Но, как оказалось, скромный скромным, однако… Правда в том, что я не уверена, даже в сложившихся условиях, что когда-нибудь смогу простить ему его слова о том, что он просто меня использовал.       Но тогда до этого предательства было далеко. И я, встав с кровати и потянувшись, открыла жалюзи, нежась в лучах осеннего солнца. Тревожить и отвлекать Ён Джуна не было никакого желания, поэтому забралась назад на кровать, прихватив с собой ноут, и принялась не то писать какую-то работу, не то вносить коррективы и правки в сценарий грядущей пьесы. Не суть важно, но в работу ушла с головой. И оторвало меня от экрана лишь настойчивое жалобное бурчание желудка около полудня. Ён Джун к тому времени еще не закончил. И я еще минут десять металась в раздумьях, как поступить — потревожить творческий процесс или умереть с голоду? Есть хотелось невыносимо, и инстинкт выживания подтолкнул меня к двери, а моя руку подтолкнула дверь, всего на пару сантиметров. Но этого оказалось достаточно, чтоб увидеть сквозь листья стоявшего, прямо перед дверью, фикуса спину Ён Джуна, казавшуюся меньше, чем на самом деле. Ён Джун сидел почти у самой балконной двери, лицом к противоположной стене, где на высоте полутора метров в подвесных горшках вился плющ. Я так поняла, что там что-то вроде живого уголка, потому что на полу стояло несколько — желтая, белая и красная, — орхидей. Еще какие-то неопознанные мной цветы мостились на подоконнике, вышеупомянутый фикус и роза. В углу располагалась подставка для гитары, пустая. Сквозь заросли плюща проглядывали плакаты и постеры любимых исполнителей Ён Джуна, некоторые были с автографами. Чуть позже, когда Ён Джун знакомил меня с этим уголком своей квартиры и души, я заметила прикрепленный к одному из постеров медиатор. Ён Джун рассказал мне, что был на концерте в фан-зоне, а в конце гитарист, чьим поклонником он являлся, кинул в толпу свой медиатор, высокий рост в кои-то веки сыграл Ён Джуну на руку, буквально, потому что он сумел поймать внезапный подарок от кумира. — Везучий ты! — хмыкнула я тогда и обиженно продолжила: — А вот у меня от тебя… — Продолжай, — грудным голосом попросил он, касаясь пальцами моего подбородка и встретившись со мной внимательным взглядом насыщенно-коричневых глаз. — Ноутбук, — пораженчески вздохнула я, не выдержав игры в гляделки и первой отведя взгляд.       Но это было потом. Потом много чего было. Интересного. Но тогда я стояла за приоткрытой дверью и наблюдала, как подпрыгивают кудряшки на плечах при каждом движении головой, двигаются лопатки под футболкой, в основном, левая, и подергивается правая нога, на которую нет опоры гитары. Это было забавно — наблюдать музыканта со спины. Сливающийся с мелодией голос плыл и окутывал комнату. Мне почему-то стало стыдно, будто я подглядывала за чем-то чрезвычайно интимным. И я убрала свой нос назад.       Однако, спустя еще минут пять желудок вновь дал о себе знать. А Ён Джун, судя по всему, и не планировал заканчивать. И, видит Мерлин, я не хотела нарушать его единение с музыкой. Но выбора не было. Поэтому, быстро натянув джинсы — это ближе к концу второй недели наших отношений дня я привезла домашние штаны и не менее домашнюю потрепанную жизнью футболку, — я вновь подошла к двери. И вновь в щелку была видна спина. Немного постояв и поразмыслив, я решила, что следует попробовать прокрасться на цыпочках. Что же, сказано — сделано. Целая минута ушла на то, чтоб точечными толчками открыть дверь на необходимое расстояние, чтоб протиснуться. Мне казалось, что любое движение, любой отблеск или тень может помешать Ён Джуну. В те минуты хотелось стать невидимой. О, да я даже подумывала вернуться в комнату и выйти через окно, да только этаж останавливал! Я кляла себя и ругала, что безжалостно и бездумно сожрала последний мюсли-батончик, что ношу с собой в качестве завтрака-обеда-ужина, еще вчера. И подумывала попробовать порыться в прикроватных тумбочках в поисках вкусняшек. Но тогда я была еще слишком робкой и трусливой. Через неделю такой бы план проканал.       И вот я оказалась за порогом комнаты, стоя на цыпочках и цепляясь за спинку дивана так, что костяшки побелели. Немного уравновесив центр тяжести, медленно и осторожно ступала по темным клеточкам линолеума, воображая, что остальные покрыты бурлящей лавой. Даже дышать старалась через раз, чтоб не вдохнуть ядовитые пары! Нет, на самом деле, казалось, будто слишком громко дышу. Но гитара становилась громче, а голос Ён Джуна осколками льда отлетал от стен. Но я старалась даже не смотреть в его сторону, чтоб ненароком он не почувствовал и не оторвался от своего занятия. Этого допустить было нельзя!       Когда музыка стихла, я так и замерла, все еще держась за диван. Помню, зажмурила глаза, будто это могло спасти или сделать невидимой. Но спустя долгие секунды, растянувшиеся вечностью, за которую я успела умереть и родиться заново, вновь зазвучали аккорды. Я буквально ощутила, как многотонный груз лавиной сошел с плеч. А когда раздался певучий голос Ён Джуна, можно было продолжить путь. Вот только из-за сильного физического напряжения сделать первые шаги оказалось мучительно-больно. Каждая клеточка тела взвыла и пожелала остаться в прежнем положении, а в идеале — рухнуть бесформенной кучей на пол и крючиться от спазмов. Такой роскоши я себе позволить не могла. Украдкой взглянул на полупрофиль Ён Джуна, я двинулась вперед.       Почему-то после внезапного перерыва в репетиции, за время которого меня не спалили, нервное напряжение лишь усилилось. Я искренне не хотела мешать. Настолько, что предпочла бы испариться. Как будто это было жизненно-важным. Возможно, потому что так старательно репетируемая песня была мне незнакома, и я решила, что нельзя прерывать творческий процесс из-за каких-то банальных телесных нужд. Где-то на середине комнаты, когда кровь в ушах заглушала мысли, а я сто раз пожалела, что поддалась на уговоры желудка, но решила, что назад дороги нет, я заподозрила что-то неладное. Что-то было не так. Что-то изменилось.       Не спеша, словно в замедленной съемке, сохраняя баланс с помощью расставленных полусогнутых в локтях рук, я обернулась. И в ту же секунду мне захотелось, чтоб метеорит упал на дом, стерев с лица земли мой позор. Я почувствовала, как в мгновение ока кровь прилипла к ушам и лицу. Мне стало жарко. Стыдно и жарко. Потому что Ён Джун больше не играл и не пел. Он сидел, лицом ко мне, поставив гитару на пол меж ног и опершись на сложенные на грифе руки подбородком. Учитывая его рост, ему пришлось согнуться в три погибели. Но то ли благодаря хорошей растяжке, то ли природной гибкости, такая поза явно не доставляла ему неудобств. На губах Ён Джуна играла легкая улыбка, а глаза светились любопытством. Ему было интересно, но он меня не осуждал. Но я все равно чувствовала себя пойманной на месте преступления, словно совершала нечто противозаконное.       Мы молчали и смотрели друг другу в глаза. И весь мир застыл вокруг нас. Был ли это вызов? Не знаю, но в тот момент, заключив, что ничего плохого, в принципе, не делала, я решила отстоять себя. Все еще не отводя взгляда от лыбящегося и откровенно потешающегося с каждым моим движением Ён Джуна, я бочком попятилась к дивану и буквально рухнула спиной на мягкую спинку. До этого напряженная спина исполнила Оду Благодарности в мою честь, руки, икры и голени ее радостно поддержали. Я нашла в себе силы менее развязно сесть и даже закинуть ногу на ногу. — Уже проснулась? — как бы невзначай спросил он.       В другой бы раз ответила: «нет, блин, сплю, луначу, не видишь, что ли?». Но в те, начальные дни наших отношений такой дерзости я себе позволить не могла, поэтому и отчасти из-за неуверенности в собственном голосе лишь закатила глаза. — Я думал, ты проспишь чуточку дольше, — он все же встал, вернул гитару в подставку и направился в мою сторону. — Спать до двенадцати даже для меня перебор, — я постаралась придать голосу максимум безмятежности. Словно не один час сидела на диване, но щеки все еще пылали. Ён Джун присел рядом чуть вполоборота, чтоб нам удобно было смотреть друг на друга. — Да? — он состроил гримасу наигранного удивления, приподняв брови вверх. — Кажется, позавчера ты проспала практически до двух. — Он наклонился ко мне и заправил за ухо прядь волос. Сердце пропустило удар. — Это… — мне потребовалось сглотнуть. — Потому что кто-то не давал мне уснуть до четырех утра, — кажется, в тот момент у меня покраснели даже кончики волос. Но мне хватило сил не отводить взгляд от его лица. — И я, — он наклонился, и губы коснулась шеи, — мог бы… — Он перешел на шепот, …не давать уснуть и до пяти. — Я оказалась на спине под ним, а он продолжал едва ощутимо целовать меня в шею, — и до шести… — То есть, — мне начало не хватать воздуха, — это я?.. — Тшш…       Я вздрогнула. Рука, чужая рука коснулась моего плеча. Леша. Он думал, что я задремала. Наверное, так оно и было. Потому что я не заметила, как одна одинокая слезинка скатилась по щеке, а моя собственная рука словно пыталась найти на шее следы губ Ён Джуна, касавшихся кожи около полугода назад.