Танцующий с волками

— Вставай и одевайся. С Феззана наконец-то ответили, — раздался голос из дверного проема. — Скоро поедешь домой. Но сначала он скажет тебе несколько слов. Миттермайер встал с грязной подстилки и подобрал кулек. Он не знал, радоваться этим новостям или злиться. Значит, Хильда согласилась обменять его на послов Баалатской автономии, которые прозябали на Феззане. С одной стороны, Миттермайер считал, что любые уступки бунтовщикам неприемлемы. С другой… радовался, что сможет обнять жену и сыновей. Для главнокомандующего Имперским флотом Вольфганга Миттермаейера это заключение было не первым в жизни. К тому же, сравнив тюрьму Союза с имперской, он должен был признать, что тут не так уж и плохо. Да, кормили неважно и скудно, но хотя бы не избивали и не пытались убить. Повстанцы обращались с ним холодно, но без жестокости. Единственное, что раздражало Миттермаейера, так это то, что бунтовщики ночи напролет шумели, кричали «Да здравствует Новый Союз! Слава Яну Вэньли! Слава И-Джею!» или пели «Свобода значит воля». Под такой гул заснуть было невозможно. Впрочем, Миттермайер и так почти не спал: волнение не позволяло сомкнуть глаз. Ведь дела шли у него очень и очень скверно. *** Восстание в Новых Землях было подобно пожару: вспыхнуло внезапно и молниеносно, к тому же распространилось по всей территории бывшего Союза. Сначала одновременно были атакованы почти все имперские военные базы на территории Новых Земель. Семь из десяти пали, предоставив в распоряжение повстанцев огромное количество кораблей и оружия. То, как легко бунтовщикам удалось проникнуть на базы, говорило о тщательной шпионской работе. По какой-то причине многие имперские чиновники примкнули к мятежникам. Оставшиеся пытались организовать сопротивление, но объединенные войска инсургентов разбили их с ужасающей легкостью. На всех планетах Новых Земель начались волнения: губернаторов изгоняли или убивали, города колонистов грабили. Вылетевший из Баалатской зоны огромный флот присоединился к силам восставших, а оба выхода из коридоров взяли в блокаду. Миттермайер еще в самом начале допустил роковую ошибку — недооценил противника, хотя отправил на подавление восстания довольно большой флот под командованием адмирала Мюллера. Миттермайеру казалось, что население Новых Земель за семнадцать лет уж точно должно привыкнуть быть частью Империи. Бунт утихнет, как только повстанцы поймут, что помощи от местного населения им не видать. Через месяц связь с флотом Мюллера была полностью потеряна. Тогда Миттермайер собрал гигантский флот, отправился сам и проиграл: обманулся той легкостью, с какой удалось прорвать блокаду Изерлонского коридора. Миттермайер, будучи опытным полководцем, знал, что как бы ни были сильны повстанцы, но выиграть каждое сражение они не смогут. Вот только оставалась одна проблема: никаких битв не случилось. Имперцам приготовили партизанскую войну. Повстанцы использовали тактику, которую выбрал Ян Вэньли при операции «Рагнарек»: атаковать только линии снабжения, время от времени нападая на военные суда в арьергарде. Повстанцы нападали неожиданно, стремительно, но без большого урона. Разбив один-два корабля, они тут же скрывались, не понеся почти никаких потерь. Высылать за ними погоню было практически бессмысленно: дробить большой флот не принесло бы пользы, а маленький отряд преследования мог нарваться на засаду. Умелая стратегия повстанцев напомнила Миттермайеру забавную сцену, увиденную в детстве: стая воробьев клюет брошенную на улице буханку хлеба. Каждая птичка может унести в клюве лишь маленькую крошку, а буханка поначалу кажется огромной, «непобедимой». И тем не менее хлеб тает на глазах, а через полчаса нет и корки. Ситуацию усугубило и то, что пополнить запасы было практически негде. Повстанцы применили против сил Миттермайера ту же стратегию, какую он когда-то помогал воплощать Райнхарду, — выжечь все, что можно выжечь. Ну что ж, ученики прекрасно усвоили урок и усовершенствовали план. Все планеты на пути флота Миттермайера вдруг опустели. Забрали не только оружие и ресурсы — забрали людей. Жители Новых Земель поспешили сгрести все свое имущество до последней нитки и улететь. Остались лишь разграбленные склады, пустые городские улицы и трупы имперцев. Судя по донесениям, жители перебрались в Баалатскую зону, либо дальше, на самые окраины Галактики, где еще не было имперских гарнизонов. Миттермайер вдруг вспомнил, как его изумили опустевшие улицы Эль-Фасиля, покрытые толстым слоем пепла. А еще год назад он прилетал сюда с церемониальным визитом, радуясь, как местные жители тепло приветствуют его. Но вот год прошел, и он видит портреты Райнхарда, молодого Императора Александра, Хильды и даже свои — изуродованные, покрытые неприличными граффити. Все указатели и таблички на улицах, где встречались надписи «Новые Земли», замазали краской и написали поверх «Союз Свободных Планет» или «Новый Союз». Впрочем, не все оружие забрали повстанцы — мин и растяжек они оставили с лихвой. Кроме того, не все планеты обезлюдели — на некоторых имперцев встречали целые тысячи. В основном это были штатские — имперские граждане, направленные в Новые Земли по программе интеграции либо служившие там чиновники, а также тяжело раненые в боях солдаты. Старики, женщины, дети — все голодные, некоторые и больны. Миттермайеру приходилось тратить на них тающие с каждым днем остатки ресурсов либо выделять корабли, чтобы беженцев можно было отправить на основные земли Империи. А каждому такому конвою требовался эскорт, чтобы корабли не попали в руки повстанцам. Вот так и получилось, что за полгода кампании флот Миттермайера стал меньше почти на две трети. И когда та самая битва, наконец, состоялась — неожиданная, жестокая, с почти пятикратным преимуществом на стороне бунтовщиков, — Миттермайер сразу понял, что проиграл. Ему пообещали, что в случае капитуляции сохранят жизнь личному составу, и Миттермайер не стал долго раздумывать. *** И вот теперь, когда Миттермайер шел по коридору в сопровождении вооруженной охраны, он не мог сдержать некоторого радостного возбуждения, хотя ситуация, безусловно, была тяжелой. Наконец-то он увидит его — человека, стоявшего за всем этим кошмаром. Как ни удивительно, это был не Юлиан Минц. Нет, Минц тоже на стороне повстанцев: именно его рука угадывалась в тех ювелирно точных атаках, в той безумно выверенной стратегии, которая и погубила флот Миттермайера. Но пожар устроил другой человек. За полгода кампании Миттермайер узнал о нем достаточно, в основном из отчетов разведки. У него было много имен. Обычно его звали Прапорщик Джо или сокращенно И-Джей (от Ensign Joe, как это произносили коренные жители Новых Земель). Настоящим его именем было Джозеф Эрнрут. Он был молод — всего лишь около двадцати пяти лет. Несмотря на прозвище, он не был военным. По слухам, он вступил в военную академию на Хайнессене и был протеже у самого адмирала Юлиана Минца, но потом покинул Баалатскую автономию и отправился «гастролировать» по Новым Землям. Несколько раз попадался в руки силам Имперской полиции на Новых Землях. Отсидел несколько сроков за анти-имперскую подрывную деятельность, после чего ушел в подполье. Не считался слишком опасным элементом вплоть до самого восстания. Зато теперь его имя звучало на каждом шагу. Его зажигательные речи вели повстанцев. Его труды, в которых Империя представала как опасное злобное чудовище, распространялись по всей Галактике. Миттермайеру не терпелось увидеть загадочного вождя революции. С самого начала восстания ему не давал покоя один вопрос: как бунтарям удалось переманить к себе столько имперцев? Коренные жители Новых Земель — это понятно, но почему во многих случаях имперские гарнизоны сдавали свои базы без боя и целыми полками переходили на сторону повстанцев? На этот вопрос разведка однозначного ответа не давала, но предположения высказывались. Поговаривали, что Джозеф Эрнрут — на самом деле выходец из какого-то знатного имперского рода и потому может найти общий язык с бывшими соотечественниками. И вот Миттермайера ввели в захламленный кабинет, который, видимо, выполнял роль ставки на этой захваченной бунтарями базе. Его усадили за стол, а потом почти что все конвоиры вышли. В комнате остались лишь он, двое охранников с винтовками и высокий молодой человек, чье лицо было смутно знакомо по размытым фотографиям из шпионских донесений. По атмосфере в комнате сразу стало ясно, кто здесь самый главный. У Прапорщика Джо были темно-русые волосы и водянистые голубые глаза. Лицо его можно было бы назвать привлекательным, если б не какая-то нервозная взвинченность во взгляде. Одет он был так же, как и все бунтовщики, — в темный китель, сливочно-белые брюки и берет. Форма, о которой должны были забыть еще пятнадцать лет назад. — А вот и наш адмирал Миттермайер, великий победитель женщин и детей! — весело воскликнул Джо, кидая перед своим пленником папку с листами бумаги. — Поздравляю, похоже, Хильда вами все-таки дорожит. Оказываю вам честь по возвращении передать ей наши условия. У вас будет возможность почитать текст целиком в пути. Но вкратце наши требования таковы: полное возвращение независимости территориям Союза с восстановлением границ 798-го года, вывод всех военных контингентов Империи с наших планет. Чтобы показать, что и мы готовы на уступки, предлагаем оставить несколько планет, где смогут жить интегрированные жители Империи, но только в качестве анклава… Миттермайер почти не слушал его. Вблизи лицо молодого человека казалось странно знакомым. От взгляда Джо не укрылось то, как внимательно Миттермаейер разглядывает его. Он усмехнулся и слегка наклонился к «гостю». — Что, адмирал, узнал меня, наконец? Как сейчас помню этот день, семнадцать лет назад, когда ты стоял передо мной на коленях и приносил присягу. Клялся в вечной верности… Хотя ты тогда был куда моложе, без этих блестящих проплешин, да и пузо над ремнем не нависало. Интересно, вспоминал ли ты о той клятве хоть раз, когда лизал пятки своему дорогому Райнхарду? Миттермаейер в шоке отпрянул, не в силах поверить в происходящее. — Ваше Вел… — воскликнул он автоматически, но вовремя одернул себя. — Вы… Эрвин-Йозеф Гольденбаум? Но я думал, что вы погибли на Хайнессене! — Не зови меня так, — улыбка сошла с лица его врага. — Меня зовут И-Джей, Джозеф Эрнрут, я гражданин Союза и республиканец до самого мозга костей. Я отрекся от своего имперского происхождения и теперь живу лишь для того, чтобы принести Союзу свободу. — Но… почему? Как так получилось? — Миттермаейер все никак не мог прийти в себя. — Когда Империя в очередной раз предала меня и попыталась убить, я нашел настоящий дом и настоящую семью здесь, в Союзе. Во всяком случае, здесь никто и никогда не использовал меня как пешку, чтобы получить престол, как это сделал Райнхард. — Это просто слухи… — начал было Миттермаейер, но Эрвин-Йозеф лишь отмахнулся. Миттермаейер и сам понимал: роль Райнхарда в похищении и переправке в Союз маленького императора уже давно не секрет, хотя этот его поступок не принято обсуждать вслух. — Не волнуйся, я не собираюсь отнимать престол у малыша Алека, — хмуро сказал Эрвин-Йозеф, заметив замешательство на лице Миттермаейера. — Забирайте свою вонючую Империю себе. Я хочу лишь свободы для моей страны. Для Союза. — Послушайте, я не знаю, что произошло в вашей жизни, — Миттермаейер лихорадочно пытался найти правильную линию поведения. — Но я не сомневаюсь, что вы можете вернуться в Империю безо всяких последствий. Чтобы вы ни думали, потомкам Гольденбаумов ничего не грозит, к ним относятся с уважением. Герцогиня Катарин до сих пор спокойно живет со своей семьей на Одине… Эрвин-Йозеф снова усмехнулся. — Я лучше погибну в мясорубке битвы, чем еще раз вернусь в этот гадюшник. Хочешь знать, каково мне жилось на Одине? Это был настоящий кошмар. Я был совсем маленьким ребенком, когда на меня совершили первое покушение. С самого детства я был окружен ненавистью. Окружающие подобострастно улыбались, но я слышал, как они шептали гадости за моей спиной. Аристократы притворялись, что ищут моего расположения, но хотели лишь сделать меня своей пешкой. Я был отвратительным ребенком, признаю это. Я был жестоким, агрессивным и часто откровенно мучил окружающих. Но это не было следствием моей избалованности, как думали некоторые. Это была лишь естественная реакция на окружающую меня враждебную среду. Я выживал как умел. — Ваша св… Эрвин-Йозеф, мне очень жаль, что с вами обходились подобным образом, но все это были пережитки старого режима Гольденбаумов. Райнхард искоренил это зло. — Да ну, скажешь, что те лишения, что я претерпел на Хайнессене, тоже были виной Гольденбаумов? — Эрвин-Йозеф саркастически поднял бровь. — Расстрелы мирных митингов, репрессии и голод, голод, голод… Мне казалось, что в тот момент золотая задница Райнхарда уже сидела на троне. Миттермайер открыл было рот, но закрыл его, так и не найдя, что сказать. Потому что понял: что бы он ни сказал, это не будет иметь никакого значения, ведь его там не было, а Эрвин-Йозеф — был. — На Хайнессене покушения продолжались, благо излишне ретивых поклонников у Лоэнграмма хватало, и я был помехой в их глазах, — продолжил Эрвин-Йозеф. — Но этого экзальтированного психа Ландсберга я боялся едва ли не больше, чем всех убийц вместе взятых. Когда я наконец-то смог вырваться из его лап, меня приютила простая семья на Хайнессене. Эрнруты вели свой род от беглецов, что прилетели в будущий Союз с самим Айле Хайнессеном на ледяном корабле. У них не осталось своих детей — все погибли в войнах с Империей. Тем не менее они приняли меня, прекрасно зная о моем происхождении. И с ними я впервые понял, что значит быть любимым. Они просто любили меня, как обычного ребенка, не балуя, не угрожая и ничего не требуя взамен. На лице Эрвин-Йозефа проявилось нечто, похожее на нежность. Миттермайер подумал, что с таким выражением он и в самом деле хорош собой, но, скорее всего, его редко видят таким. — Мои новые родители были обычными гражданскими на Хайнессене. Они заботились обо мне, укрывали сначала от прихвостней Трунихта, а потом от имперских шпиков. Они… помогли мне измениться. С них и началось мое превращение в жителя Союза. Я чувствовал их боль во время оккупации Хайнессена. Как и они, я страдал, видя, как по приказу Райнхарда уничтожают статую Айле Хайнессена и другие важные культурные памятники. С ними я оплакивал гибель тысяч невинных, расстрелянных солдатами Ройенталя. Мои родители любили кинематограф древности. Однажды они показали мне фильм, где солдат попадает в племя дикарей, с которыми его страна вела войну. Постепенно он понимает их культуру, традиции. Он понимает, что жители племени — никакие не дикари, а куда мудрее, добрее и нравственнее его соотечественников. Солдат становится одним из них. И начинает сражаться на их стороне. В тот день я понял, что наконец-то нашел свой новый дом. Эрвин-Йозеф внезапно вскочил и стал расхаживать по комнате. Спокойствие снова сменилось болезненной нервозностью. — А потом Империя и моих родителей у меня отняла. Она всегда приносила мне только несчастья. Отца забрали, когда Оберштайн проводил свою политику репрессий. А ведь мой отец за всю жизнь и мухи не обидел! Но имперцам надо было показать борцам Изерлона, что на обычных людей Райнхарду плевать. Отец погиб во время бунта в тюрьме Рагпул. А потом начался голод! Имперские солдаты ежедневно врывались в наш дом и уносили каждую корочку хлеба. Даже кошку — и ту у нас отняли! Мама таяла на глазах, но до последнего находила какие-то крошки, чтобы кормить меня. Она дожила до момента, когда Юлиан Минц отвоевал для нас независимость, но голод слишком подорвал ее здоровье, и уже через год мне пришлось ее хоронить. Во взгляде молодого повстанца теперь не было тепла. Боль исказила его черты до неузнаваемости. — Живя на Одине, я прочувствовал все зло Империи изнутри. А на Хайнессене я познал это зло снаружи, со стороны. И ответ лишь один: неважно, Гольденбаумы ли у руля или Лоэнграммы — сама система не может нести в себе ничего, кроме разрушения, — сказал Эрвин-Йозеф каким-то безжизненным голосом. — И тогда я понял… Империя, любая империя — это болезнь. Это раковая опухоль, способная только расти, пожирая здоровые клетки. И единственный способ бороться с ней — это либо вырезать напрочь, либо до последнего сдерживать ее рост. И я сделаю это. Если не удастся выжечь эту заразу, мы хотя бы загоним вас обратно за коридоры, чтобы вы наконец-то оставили нас в покое! Я дам своему народу свободу или, в крайнем случае, возможность убежать так далеко, что ваши грязные руки нас еще долго не достанут. Миттермайер сглотнул. Он искал на лице бывшего императора хоть тень понимания. Но в голубых глаза Прапорщика Джо читались лишь двадцать пять лет непрерывной ненависти к Империи. — Мне очень жаль, что так получилось, Эрвин-Йозеф, — наконец сказал он. — Но поверь: Райнхарда все эти жертвы тоже не радовали. Просто в тот момент те действия были необходимы. Благодаря им удалось избежать куда больших потерь в будущем. — Не сомневаюсь, что ты говоришь себе это каждый раз, когда ложишься спать, — лицо Эрвина-Йозефа исказила гримаса ярости, и уже ничто не казалось в нем красивым. — О да, я достаточно хорошо знаю ваш оккупантский образ мышления! Есть у нас в Союзе такая пословица: лес рубят — щепки летят. Вот кем мы были для тебя, Райнхарда и всех остальных вояк, что целовали его зад, — щепками. Внешние планеты Империи, что вы оставили умирать от голода во время вторжения 796-го года. Вестерленд. Хайнессен. Щепки! Щепки!! Щепки!!! Эрвин-Йозеф наклонился к Миттермайеру так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Но знай: любая щепка может стать тем, что попадет в шестерни вашей адской дереводробилки и сломает всю вашу систему, — выплюнул Эрвин-Йозеф прямо в лицо своему пленнику. — И так получилось, что этой щепкой стал я! Миттермайер ничего не ответил. Его щеки горели. Эрвин-Йозеф выпрямился и продолжил свой рассказ уже спокойнее. — Когда Хайнессен вернул независимость, я уже точно определился, каким путем пойду. Все зло, что Империя причинила Союзу, должен искупить я. Своей кровью. За свободу надо бороться. Я поступил в военную академию на Хайнессене. Я вошел в круг приближенных Юлиана Минца. Он великий человек. Пусть и не превзошел наставника, но многому меня научил. В частности, я понял, что все плохое, что было в Союзе — коррупция, Трунихт, рыцари-патриоты, — было виной Империи и Феззана. Если бы постоянные акты агрессии Империи не истощали бюджет и силы Союза, ситуация не дошла бы до такого. Но увы! Да, я благодарен адмиралу Минцу за науку, но нам с ним пришлось расстаться. Его стратегией было долгосрочное накопление сил и постепенное наращивание территорий через экспансию дальних земель. Я же хотел действовать немедленно! Когда мне исполнилось двадцать лет, я отчислился из Академии, забрал все свои сбережения и отправился путешествовать по территориям Союза, которые вы, оккупанты, называете Новыми Землями. И истина открылась мне в полной мере. Эрвин-Йозеф внезапно принял несколько театральную позу, раскинул руки и произнес: — Представьте себе бедную, но благородную женщину, чьего расположения добивается более богатый и влиятельный мужчина. Сначала он при каждом удобном случае избивает ее. Потом убивает всех ее поклонников и женихов. Потом долго морит голодом и лишает возможности куда-либо выходить. Когда наконец бедная женщина соглашается выйти за него замуж, это негодяй со вздохом облегчения говорит ей: «Ну, надеюсь, ты поняла, что я делал все это для твоего блага». Именно так поступила Империя с Союзом. Затаив дыхание, Миттермайер наблюдал, как восхищенно смотрят охранники на своего командира. Его слова явно получали отклик в их сердцах. Они видели в Эрвине-Йозефе кумира, истинного лидера, за которым можно и в огонь, и в воду. А он тем временем вещал: — Райнхард — великий стратег и военачальник, но и глупый идеалист. После того как он сам, в порыве благородства, лишил свое государство аристократии, остались лишь военные. Единственная значимая сила. И остались миллионы, десятки миллионов людей, проживших всю жизнь в системе, где учили, что жители Союза — враги и дегенераты. И вот представьте, что в один день они получили власть над теми, кого еще вчера презирали. Таким-то людям и достался обескровленный Союз. На бумаге все выглядело прекрасно: освобождение от власти прогнившей коррупционной верхушки, справедливые законы. На деле же назначенные сверху губернаторы из числа имперских военных и их многочисленные оккупационные войска могли творить что хотели. Лишь единицы из них были хорошими организаторами и понимали, как вести дела с гражданскими. Большинство же просто злоупотребляло властью и использовало ее, зная, что благодаря круговой поруке и отсутствию каких-либо прав у коренных жителей бывшего Союза им ничего за это не будет. В результате оккупанты творили ужасные вещи: местное население зачастую низводилось до роли крепостных крестьян. Бывшие аристократы, потерявшие свои владения из-за реформ Райнхарда, теперь отыгрывалась на новых жертвах. Солдатня грабила и насиловала граждан Союза при попустительстве начальства… — Все это ложь! — Миттермайер едва не вскочил из-за стола. — По нашим законам такое поведение жестоко карается. Я сам выносил смертные приговоры насильникам и мародерам, и любой губернатор, пойманный на коррупции, понес бы наказание. — Пара показательных процессов — это просто капля в море, — отмахнулся Джо. — Да, в теории у любого жителя Союза было право искать справедливости, но Феззан далеко, а регент Хильда слишком занята проблемами настоящих имперцев, чтобы заботиться о каких-то там бывших врагах. Тем более сама структура Империи играла против тех, кто восставал против нее. Кому могли пойти с жалобами обиженные граждане? На значимых должностях практически не было жителей Союза, либо там остались послушные марионетки-коллаборационисты, благо Райнхард еще при жизни позаботился об этом. Пресса и полиция были полностью под контролем пропагандистской системы, организованной Оберштайном и развитой Фернером. Любая попытка сопротивления режиму доходила до Хильды и ее министров искаженной, пропущенной через призму проимперской пропаганды как бунт неблагодарных холопов против добрых и щедрых новых хозяев. Лицо Джо потемнело от гнева. Он набрал побольше воздуха и продолжил свой рассказ: — Впрочем, зло, творимое Империей, не ограничивалось нарушениями законов. Ничуть не лучше было то, что вы творили легально. Я видел, как Империя изо всех сил старалась вытравить самоидентичность из моих побежденных соотечественников. Вы пытались отнять у нас главное — наши корни, нашу историю. Вы низвели гордое суверенное государство до придатка, отняв у него имя и дав новое мерзкое название — «Новые Земли». Вы отняли у нас культуру, разграбили музеи и уничтожили памятники. Вы отняли у нас даже календарь в попытке переписать историю. Но я видел: дух Свободы живет в моих соотечественниках. Даже под гнетом райнхардовских последышей они готовы поднять голову и продолжить борьбу. И тогда у меня родился план восстания. Я начал создавать подполье. Мне не только удалось создать большое количество боевых ячеек — я также привлек на свою сторону довольно много людей и с имперской стороны, благодаря чему удалось захватить столько имперских баз без особых потерь. Удивительно, но имя Гольденбаумов до сих пор имеет влияние на этих идиотов! Конечно, я не собираюсь пользоваться этой привилегией, кроме как для блага нашей борьбы. Вот она, единственная причина мириться с собственным происхождением… Миттермаейер воспользовался паузой и постарался в очередной раз достучаться до бывшего императора и обратиться к его здравомыслию: — Эрвин-Йозеф, послушай… Если то, что ты говоришь — правда, я буду свидетельствовать за тебя перед Императрицей. Мы постараемся найти наиболее безболезненный выход из этой ситуации. Создадим систему, где коренные жители Новых Земель будут иметь больше возможностей представлять себя. Ужесточим контроль над губернаторами и военными. Но кровавое восстание — это не выход. Если ты в самом деле обладаешь властью над… этими людьми, то ты должен прекратить это. Мой флот ты разбил, но Империя владеет куда большими силами. Ты должен остановить восстание! — Это не восстание!!! — закричал Эрвин-Йозеф так громко, что Миттермаейер вздрогнул. — Это не революция и не гражданская война. Это освободительная война, война против захватчиков, чужаков. Это благородная борьба. Мы боремся, чтобы защитить слабых, против агрессии, которую проявляет Империя Тут уж Миттермаейер потерял самообладание. — Благородство?! Я видел Эль-Фасиль и другие планеты. О каком благородстве вы говорите, когда ваши победы обеспечены тем, что вы прикрываетесь инвалидами, женщинами и детьми?! — Какая ирония слышать это от человека, который только и мог выслужиться перед начальником, приставив дуло к виску десяти миллиардов гражданских, включая женщин и детей, — ядовито усмехнулся Эрвин-Йозеф. Услышав это, Миттермаейер замер, словно получил пощечину. Он никогда не жалел о том, что случилось тогда на Хайнессене, но сейчас не мог найти слов, чтобы возразить своему оппоненту. Словно почувствовав это, Эрвин-Йозеф решил надавить на самое больное. — Мы на Хайнессене хорошо помним вас, адмирал Миттермайер. У нас даже появилась поговорка: «победить по-миттермайерски». Так мы говорим про тех, кто смухлевал при игре в карты. Что ни говори, кое-чему хорошему Империя и Райнхард нас все-таки научили — тому, как вести войну с помощью подлости и обмана. Вам понравилась наша новая стратегия? «Мы… нас…» — промелькнуло в голове у Миттермайера. Этот человек, Эрвин-Йозеф, совсем не считает себя имперцем. И отчего-то Миттермайеру захотелось уколоть своего оппонента побольнее. — Ваша светлость, Эрвин-Йозеф, вы можете притворяться сколько угодно, но вы не можете отрицать свое происхождение, — наконец твердо сказал Миттермайер. — Вы никогда не станете для этих людей своим. Но Эрвин-Йозеф лишь махнул на это рукой. — Великий Айле Хайнессен тоже родился в Империи. Это не меняет того, что он стал иконой Союза, — ответил он. — Кровь не делает людей тем, кто они есть, и это единственное, в чем я согласен с Лоэнграммом. Я — республиканец, гражданин Союза и борец за демократию. Мое происхождение… что ж, это неприятно, признаю. Но если потребуется, я сотру его кровью. Будущие поколения запомнят меня не как Эрвина-Йозефа Гольденбаума, последнего представителя имперской династии, а как Джозефа Эрнрута, одного из отцов-основателей Нового Союза! Кстати, адмирал, мы малость заболтались. Вас ждет корабль. Не волнуйтесь, можете передать мой разговор госпоже Хильде во всех деталях. Можете не верить, но к ней я не питаю ничего, кроме уважения. Из всей вашей кодлы вояк лишь у нее есть какое-то подобие мозгов. Жаль, что она в одиночку ничего не решает. Эрвин-Йозеф сделал широкий жест рукой, предлагая своему собеседнику встать. Миттермайер подчинился, и охранники под руки вывели его из комнаты. В последнем отчаянном порыве он обратился к своему оппоненту. — Ваша светлость! Эрвин-Йозеф, пожалуйста! Да, вы много пережили, и мне очень жаль, но вы не были на настоящей войне. Это кошмар! Райнхард не был идеален, но он выбрал путь, который считал правильным, чтобы минимизировать жертвы. Молю вас, не разжигайте это пламя снова! — Я абсолютно согласен, что полноценная война станет ужасным развитием событий, — очень серьезно ответил Эрвин-Йозеф. — И поэтому в свою очередь прошу вас, имперцев, — уйдите. Уходите сами, по доброй воле. Тогда кровопролития можно будет избежать. Даже если вы откажетесь сесть за стол мирных переговоров, полной победы мы вам не отдадим. За свободу мы будем биться до последней капли крови. Помедлив, он добавил: — И еще… запомните, адмирал. Эрвина-Йозефа больше нет. Сегодня с вами говорил только Джозеф Эрнрут, гражданин Союза Свободных Планет. И дверь разделила их.