endorphin

я лежала у тебя на груди. и правда хотелось знать, что впереди. насколько через каких-нибудь пару лет мы окажемся далеки. а твое сердце билось так сильно, что казалось, у меня останутся синяки.

      Если вы спросите, что было на уме у Гермионы Уизли, когда она, будучи беременной, двадцати трехлетней девушкой, вновь лезла на рожон и подвергала опасности себя и маленького человечка, что живет внутри нее, я отвечу: желание сберечь те жизни, что находились в стенах больницы. Гермиона Уизли видела в этих стенах слишком много трупов. Но, знаете, она никогда даже подумать не могла, что и она может пополнить список умерших в больнице Мунго. Просто пасть от заклятия, пущенного в спину. Или не выдержать пыток Круциатусом. Убивать людей под Империо. Открывая двери кабинета Полумны Лавгуд, она никогда бы не могла подумать, что сможет никогда не вернутся домой к мужу.       И знаете, наверное, то, что она даже и мысли о плохом проскользнуть не давала, помогло ей в тот вечер. Уберегло от новых увечий на теле, от травм не совместимых с жизнью. От переломов, отклонений и выкидыша. Но не смогло уберечь от нравоучений мужа, друзей, родственников и любимейшей подруги, что сейчас вкупе со всеми выше перечисленными наматывала круги вокруг белоснежной койки, выделенной для Героини Войны.       — Ты чем думала, глупая ты идиотка?! — Джинни буквально искрилась от злости и негодования распирающих ее. Гарри ходил вперед-назад в коридоре, дабы не придушить подругу подушкой, а Рон вместе с ним сидел за дверью и пытался привести мысли в порядок. Фред испепеляющим взглядом сверлил жену из темного угла палаты. Джордж пытался успокоить сестру, видя, как морщится девушка от каждого крика подруги.       — Джинни, ты не видишь, у нее же голова сейчас рассколится на две части от твоего крика!       — Плевать! Пускай в следующий раз знает, что лезть в гущу к Пожирателям Смерти, что все это время вели на нее охоту — самый худший вариант из всех возможных! Она же Гермиона, мать ее, Грейджер, разве не она должна всегда мыслить рационально?! Так какого черта в этот раз механизм дал сбой? А, Гермиона? Ты могла умереть, дура ты такая!       По щекам рыжей бестии потекли слезы. Вместе с собой они смывали тушь, стрелки и консилер. Черные дорожки тянулись вниз, делая девушку визуально очень разбитой и ранимой. Словно Гермиона действительно умерла. Гермиона хмурится и зарывается пальцами в густую гриву.       — Если бы я не вышла и не помогла тем людям, кем бы я была Джинни? — рыжая на секунду останавливается, шмыгает носом и еще сильнее заходится в рыданиях.       — Ты могла умереть, Гермиона! Если бы ты не вышла к ним, то у тебя не было бы сотрясения и… и… не было бы перелома руки! Не было бы этих синяков и ссадин! Гематом! Всего этого!       — Не кричи на меня. — Гермионе больно смотреть на такую Джинни. Сердце громко стучит, когда она видит пустой взгляд Фреда, слышит, как громко матерится в коридоре Рон и как тяжело смотрит на нее Джордж. Ее охватывает паника. Она нервничает. Ей нельзя нервничать.       — Не кричать? Не кричать?! Я сейчас бить тебя начну!       — Джинни, прекрати. — Гермиона переводит дыхание и чувствует как к горлу подкатывает ком слез.       — Не прекращу, слышишь? Я буду кричать на тебя до тех пор, пока ты не поймешь, что жертвовать собой — это плохо! Это ужасно! Особенно, когда ты — Гермиона Уизли! Когда у тебя есть люди, что любят и ждут тебя!       — Прекрати! — Гермиона срывается на крик, слезы обжигают щеки — Я не могла позволить им умереть! Не могла позволить им умереть как всем тем детям пять лет назад, слышишь? Я была старостой, я должна была спасти их от смерти! У меня все еще перед глазами их невинные глаза, что просили меня помочь им! Спрятать их, Джинни, понимаешь? Я была здесь тогда! Я видела тех детей, что выжили! Я видела их пустые взгляды! Я ненавижу себя за это. Ненавижу. — Гермиона захлебывается в слезах и сверлит в подруге дыру. Близнецы смотрят на нее, не отрывая взгляда. Фред тяжело вздыхает — Я не могла просто сидеть и бездействовать вчера.       — Гермиона… — Джинни громко всхлипывает и смотрит на заплаканную подругу. Казалось бы, она только сейчас увидела всю ту боль, через которую проходила Уизли. С которой та жила.       — Прекрати кричать на меня. Мне нельзя волноваться. — Гермиона вздыхает и начинает сердито стирать с глаз слезы.       — Почему тебе нельзя волноваться? — вопрос вылетает из Джордж мгновенно, но сам парень даже не успевает его заметить.       — Потому что я беременна. И мне нельзя, ясно? — Гермиона отрывает руку от глаз и встречается с двумя парами голубых потерянных глаз и парой карих.       — Прости, что? — Джордж удивленно поднимает рыжую бровь вверх.       — Вчера я была здесь у Луны, ходила на УЗИ. Хотела сделать сюрприз для Джинни на День Рождение и для Фреда.       Минутное молчание после которого Джинни вновь всхлипывает и заходится в извинениях.       — О, детка прости, пожалуйста! Я не знала! Мне так жаль! — Джинни еще сильнее разрыдалась и Гермионе ничего не оставалось кроме как откинуть одну руку, приглашающе заманивая девушку для объятий. Джинни сразу же подлетела к подруге, лепеча извинения.       — Прекрати плакать уже. Мы все скоро поплывем тут. — Гермиона нежно целует подругу в макушку, поглаживая по волосам.       Пока девушки лежали в обнимку, близнецы перекинулись несколькими красноречивыми взглядами и в конец оба расплылись в одинаковых довольных улыбках.       — Я стану папой? — Фред неверяще спросил. То ли у самого себя, то ли у Джорджа, а то и вовсе у Гермионы.       — Да, Фред, ты станешь папой. — Гермиона улыбается, переметнув теплый взгляд карих глаз в сторону мужа.       — Фред станет папой? — в палату вошли двое лучших друзей, перепугавшись из-за почти мертвенной тишины, что исходила из палаты. Фред кивнул, Гермиона тоже, а Джордж, Гарри и Рон вскрикнули:       — Чур я буду крестным отцом!       Гермиона озадаченно выдыхает под хихиканье Джинни, что не сомневалась в своей роли крестной матери.

***

      Джинни открывает своей подарок от лучшей подруги. Большая коробка, вся увешана их колдографиями изнутри. По середине — бархатная коробочка, внутри — браслет дружбы. Точно такой же висит на запястье Гермионы. Серебрянная цепочка с подвесками: метла для квиддича, учебник, львенок, перо, гарпия, любимые цветы — незабудки и бесконечнось — каждый служит напоминанию о чем-то, а последний — об длительности их дружбы. На обратной стороне браслета — их имена.       Джинни пускает слезу и крепко-крепко обнимает подругу. Затем Поттер начинает плакать еще больше — на дне подарка она видит записку:       «Ты станешь крестной дважды — у нас двойняшки! Мальчик и девочка.»       Джинни много плачет и часто смеется сквозь плачь, смотря на подругу. Никто ничего не понимает и лишь по щеке Гермионы скатывается горячая слеза, исчезая в уголке губ, ее улыбка слишком широка, чтобы оставить слезу в живых.

***

      Роды — это хорошо. Они знаменуют рождение нового человека, новой души. Для Фреда Уизли роды значат частые крики, проклятья жены в его сторону и плач. Счастливый плач сестры, жены, мамы и некоторых братьев. Плач его маленьких малышей. Его двойняшек. Роберта и Адель Уизли. Лучших малышей, что он видел в этом мире. Его детей. Детей от любимой женщины.

***

      Со времен Второй Магической Войны Гермиона ненавидела станцию Кингс-Кросс. Ненавидела Хогвартс-экспресс и терпеть не могла Хогвартс — школу Волшебства и Чародейств. Ей было физически больно смотреть на количество маленьких детишек, что толпилось на узкой станции. Детишек, что с таким счастливым лицом рассказывало что-то друг другу, с восхищением смотрело на старших волшебников и старинный поезд.       Но сам факт того, что она везет большой коричневый чемодан, провожает в Хогвартс, садит на поезд своих детей — делает ее самой счастливой женщиной в мире. И черт с тем, что они едут туда, куда она боялась приехать все шестнадцать лет. Гори оно все в Аду. Все там будут, так пусть и прошлое отправится туда побыстрее. Гермионе Уизли нравится ее настоящее. Нравится ее семя: Фред, Роберт и Адель. Нравится ее родственники: Молли, Артур, Перси, Чарльз, Билл, Флер. Нравятся ее друзья: Джинни, Джордж, Гарри, Рон.       Гермиона Узли любит свою жизнь. Даже после того, что ей пришлось пройти.