Любить взаймы

— Но я ведь люблю тебя. — А я тебя, что, не люблю? Последний диалог вновь и вновь прокручивался в голове Земфиры, слово в слово, интонация в интонацию, движение в движение. Она запомнила черное платье, которое Рената, будто символически, надела в этот день; яркую, неуместную, как ей казалось, помаду на губах актрисы; её же растрепанные волосы, на скорую руку собранные в одну из самых неаккуратных за всю их совместную жизнь причесок; бордовый лак на ногтях длинных тонких пальцев… Запомнила и крик, и срывающийся голос, и эту вечную литвиновскую жестикуляцию, которая, как казалось певице, уже стала чем-то вроде ее способа самозащиты: Рената явно чувствовала себя увереннее, защищеннее, когда во время громкой ссоры размахивала руками. Запомнила много всего. Много всего, что хотелось запомнить, чтобы было легче отпустить её. Забыть обо всём хорошем, поставить крест на пятнадцати годах своей жизни, всё перечеркнуть и начать заново. Да, чего-то такого ей и хотелось. Или казалось, что хотелось. Это уже сложно понять или объяснить. Земфира беспокойно металась по квартире, будто пытаясь найти себе место. Села за синтезатор, пару раз ударила по клавишам, встала, продолжила ходить. Подошла к окну, открыла форточку, закурила. Закрыла форточку, потушила сигарету: поняла, что курить не хочется. Тяжело вздохнула. Хотела было расплакаться, но вдруг почувствовала, что сил на это не хватит. После еще нескольких минут беспорядочных действий Земфира пришла на кухню и села за стол. Потом быстро подскочила, подошла к плите и начала варить кофе, но и это дело не получилось довести до конца: руки тряслись, а терпкий запах молотых зерен только лишний раз напоминал о Ренате. В сознании моментально нарисовались беззаботные утра вместе; кофе в постель, который, конечно, Земфира и готовила, потому что Литвинова вечно спала до последнего; утренний секс, который где только не происходил: в спальне, на кухне, в душе, после кофе или до него; бесконечные будильники, наблюдение за любимой спящей женщиной, опоздания, пропущенные рейсы и отмененные встречи. Певица убрала турку с плиты, неосторожно поставила ее на белую столешницу, снова села, закрыла лицо руками и все-таки расплакалась. Да, забыть Литвинову не так-то просто, особенно учитывая то, сколько всего с ней связано. А если даже простой запах кофе напоминает о стольких вещах, то, наверное, чтобы стереть воспоминания об актрисе, Земфире пришлось бы сжечь всю свою квартиру. И, наверное, дом. А потом и всю Москву, и еще несколько городов, по крайней мере, Питер и Париж — точно. А затем и себя, чтобы уж совсем наверняка забыть о ней. Да, она расплакалась. Ощутила себя самой слабой и беспомощной на свете. Стойкое ощущение того, что жизнь закончена, наполняло сердце и сознание, замедляло работу легких, не позволяло унять дрожь, разлившуюся по всему телу, какую-то влажную, холодную, не такую, какая пробирает до самых костей от нежного прикосновения или от крепкого алкоголя. Казалось бы, сколько раз уже ссорились, дрались, расходились, — и Рената всегда возвращалась. Всегда приходила через несколько дней, и они просили друг у друга прощения, обнимались, вместе плакали, снова занимались любовью и еще долгое время жили, что называется, душа в душу. Это, на самом деле, была очень типичная сцена: скандал происходит на почве какой-то мелочи, такой, как разбитый бокал или неосторожная фраза; затем конфликт нарастает, они переходят на крик, высказывают друг другу всё, что накипело, выгоняют друг друга из дома; чаще всего, то есть даже, наверное, всегда, уходит Рената; потом несколько дней слез, запой Земфиры, истеричные смс-ки Литвиновой, угрозы актрисы вернуться к мужу, срывы певицы на музыкантов и друзей; а потом — прозрение, сначала у одной, потом у второй, а иногда и у обеих одновременно; они созваниваются, долго разговаривают, Рената приходит, говорит, что любит, и все снова начинается с начала. Вот такая странная любовь. Жестокая. Тяжелая. Любовь, которой приходится брать взаймы у нервов, голосовых связок и репутации «просто подруг», которую они отчаянно и безуспешно пытаются поддерживать уже столько лет. Казалось бы, что изменилось на этот раз? Пора бы уже привыкнуть к таким сценам. Земфира ведь знала, что связалась с актрисой, которой не хватает ее МХАТа, ее Чехова, ее вульгарных, порой до жути неестественных подруг. С актрисой, которая не может жить без драмы, которая от этого тащит драму в свою жизнь с Земфирой, а Земфиру — в свою вечную драму. Она ведь и сама не сахар, артистка, все время на своем надрыве, со своим сложным, действительно тяжелым характером, такая непростая, непокорная, мятежная, всегда идущая своим путем, даже если этот путь противоречит всей вселенной. Ну чего от них еще можно ожидать? Такая пара, такое искусство во всем, такой опасный союз. Игра, которая должна стоить потраченных нервов, сорванных голосов и разбитых сердец. Спектакль, который не имеет конца, не имеет занавеса, но имеет множество зрителей, не признаваемых, не замеченных, обманутых главными героинями. Земфира, со всей присущей ей своевольностью и со всем своим упрямством, могла пойти на уступки. Она готова была сделать это для Ренаты, потому что, как бы то ни было, любила ее, любила ее так, как никого и никогда больше не любила. Более того, певица, сколько ни думала об этой любви, постоянно приходила к выводу, что испытывает вообще чуть ли не самую сильную форму этого чувства, какая только возможна для человека. Рената, как казалось Земфире, тоже готова на многое. Готова сделать вид, что зрителей и вовсе нет, и перестать играть. Готова быть настоящей, любить искренне, отдаваться всецело и беречь любимую посуду певицы. Земфира, хоть и говорила всякое во время таких ссор и расставаний, в глубине души все же никогда не сомневалась в том, что Литвинова умеет чувствовать и чувствует что-то действительно неземное, такое же сильное и великое, что чувствует и она сама. Земфира всегда знала, что Рената вернется. У актрисы во все эти годы было много подруг, и многие из них были пустышками. Земфира ничего против этого не имела: она знала, что Рената, какой бы дурочкой иногда ни казалась, все же очень умная женщина, и, если она начинает общение с неинтересными людьми, значит, есть у этого какое-то объяснение, какая-то необходимость, какая-то значимость для нее. Певица в это не лезла: да, могла спросить, что, как, почему, могла даже высказать, кто ей нравится, а кто категорически противен, но никогда не осуждала любимую, никогда не ставила ее перед необходимостью прекратить общение с кем-либо, никогда не запрещала ей пойти куда-либо, с ней или без нее. Земфира и не ревновала. То есть, ревновала, конечно, — а как же иначе, она ведь чувственный и страшно влюбленный человек! — но держала свою ревность при себе. Она считала, что в отношениях нужно давать друг другу свободу, и Рената тоже так считала, только вот Земфире было особо некуда освобождаться. Ее не прельщали тусовки, модные показы, дорогие рестораны и однообразные разговоры, поэтому и поводов для ревности она почти не давала. А Ренате она все прощала. Доверяла ей. Не показывала свою ревность, если она не имела каких-то твердых оснований и заключалась только в том, что Литвинова опять ходит по каким-то приемам и обнимается с какими-то женщинами и мужчинами, пока Земфира сидит дома и пытается что-то написать, думая о своей музе. Всегда казалось, что они через все пройдут. Все друг другу простят. Все равно будут вместе. И в каждую ссору Земфира знала, что потом Рената придет обратно. Предыдущие расставания были похожи на антракт, или на отдельные акты, в которых героини раскрывались каждая по-своему, исполняя свои пьяные слезные арии под аккомпанемент звона посуды и уведомлений на телефоне; отправляясь в никуда, бросаясь в улицы, выкуривая по пять пачек сигарет за сутки, но всегда вновь встречаясь, вновь соединяясь в единую композицию и в единую жизнь. Акты, сопровождаемые тревожной музыкой расстроенного фортепиано и голосом, до боли прокуренным и охрипшим, но всегда заканчивающиеся очередным возобновлением сюжета. И руки вновь соединялись, и обеим вновь казалось, что теперь-то все будет хорошо, и с каждым разом они учились все большему, набирались терпения, убеждались в том, что любят друг друга. А теперь казалось, что спектакль окончен. Просто занавес не опускают, потому что опускать нечего. Потому что зрители все еще смотрят. Потому что Литвинова сама еще не знает, что не вернется. А Земфира, кажется, знает.

***

Вечерело. Было начало марта, мокрого, холодного и слякотного марта. Рената села за руль и завела машину, не зная, куда теперь ехать. Вариантов масса: к Ульяне, к бывшему мужу, в свою квартиру, к любой из своих подруг. Поехать она могла куда угодно, только вот уезжать отсюда совсем не хотелось. Она уходила твердо, хлопнув входной дверью, кажется, громче, чем во все предыдущие свои уходы. Сегодня она как никогда была уверена в том, что уходит навсегда. Спускаясь по лестнице, она даже продумывала текст сообщения, которое через пару дней отправит Земфире. Попросит отдать все свои вещи. Все свои рисунки. Все свои горшки с цветами. Все песни о себе, все свое сердце, все земфирино сердце, всю ту жизнь, что была у них в этой квартире, с этим видом на реку, с этими мечтами и с этими чувствами. Рената никогда еще не была так зла на Земфиру. То есть, она испытывала не столько злость, сколько обиду, горькую, противную обиду, перерастающую в причину кома в горле и отяжелевших пульсирующих век. Да, так плохо ей из-за нее еще никогда не было. Крупными хлопьями повалил снег. Этот неприятный весенний снег! На глаза Ренаты, кажется, уже в сотый раз за день, навернулись слезы. Проклятые, жалкие слезы, за которые почему-то было стыдно. Состояние аффекта быстро начало спадать. Решение все еще было твердым, но вся сущность актрисы сопротивлялась ему. Она хотела уйти навсегда, но в то же время боялась, что у нее это получится. Надо было уехать. Уехать куда угодно, куда-то, где не будет ничего, потому что во всем, что вокруг — она. Женщина, которая была для Ренаты самым гениальным, самым любимым, самым значимым человеком на свете. Женщина, от которой никуда не хочется уезжать. Казалось, что с каждой секундой решительности становится все меньше. Слезы покатились по бледным щекам. Рената нажала на педаль, закрутила руль и выехала из двора. Серая набережная, засыпаемая серым снегом, только омрачала ситуацию. Перед глазами мелькали воспоминания: прогулки под такими же снегопадами и дождями, укутанная в теплый шарф Земфира, побеги от папарацци, ночные поцелуи на балконе, любовь. Любовь, которой на этой набережной было столько, сколько не набралось бы и во всей остальной Москве вместе взятой. Рената давно знала, что что-то не так. Давно чувствовала, что их отношения изменились. Но такое и раньше случалось. С Земфирой сложно понять, когда что-то действительно не так, а когда у нее просто плохое настроение или особенный творческий подъем. Можно даже сократить всю эту мысль, все гораздо проще и короче: с Земфирой сложно. С Ренатой — тоже сложно. Им обеим сложно. Так почему же они не могут войти в положение друг друга, даже после пятнадцати совместных лет? Даже зная, насколько болезненны для них обеих эти расставания? Даже после обещаний друг другу о том, что тот раз, в 2016, был последним? Может, потому что они больше не любят друг друга? Литвинова боялась формулировать эту мысль даже в своем сознании, но она крутилась в голове в каких-то общих неконкретных фразах, в отдельных словах и сомнениях. Ей не хотелось это признавать, но проносящиеся мимо многоэтажки только в очередной раз говорили о том, что это действительно так. Пока любовь была, Рената знала, что вернется. Вернется в эту терракотовую квартиру, увидит эту хрустальную люстру в спальне, обнимет эту темноволосую чертовку и будет слушать ее новые песни, ее рассказы о репетициях, ее жалобы на музыкантов и ее сердцебиение. Будет, даже если у Земфиры опять убежит кофе, даже если она опять будет невыносимо вспыльчивой, даже если они опять поссорятся и Рената опять уйдет. Литвинова просто не могла уехать окончательно, навсегда, пока эта любовь была. Не могла принять такое твердое решение и уйти без единого сомнения, оборвав связь между ними железной входной дверью. Отчасти поэтому она раньше никогда не собирала вещи, когда уходила. Оставляла все там, куда потом обязательно вернется, захватив с собой только какие-то мелочи — просто от злости, для вида. Сегодня же, продолжая ругаться с Земфирой и высказывать ей все наболевшее, она дрожащими, но уверенными руками собрала небольшой чемодан, а остальное и вправду хотела потребовать немного позже. И вот этот самый небольшой чемодан — он и был главным знаком их закончившейся любви. Конечно, даже если любви больше нет, расставаться навсегда после такой насыщенной, яркой и долгоиграющей истории — должно быть, очень болезненно. Конечно, им обеим не хотелось этого расставания, даже если они друг друга больше не любят. «Наверное, из-за этого так тяжело уезжать» — думала актриса, пытаясь утешить себя этими мыслями и хоть немного унять свербящую в груди боль. Она решила ехать в аэропорт. Улететь куда-то, куда угодно, в любой город, который не будет напоминать о ней. Остаться там, пока не почувствует, что привязанность, как и чувства, ушла, и что теперь Земфира для нее ничего не значит. Ей не хотелось разлюбить певицу. Ей хотелось, чтобы они перестали мучить друг друга. А они занимались этим уже столько лет, даже если мучения и сопровождались любовью, даже если они и вовсе выдавались за эту самую любовь. Теперь Ренате казалось, что мучений в этих отношениях стало гораздо больше, чем каких-либо других чувств или действий. Постоянный садомазохизм, от которого обе они уже порядком устали. С набережной Рената свернула на Крымский мост, и название его вновь вызвало слезы. — Будешь и дальше столько курить, и нам придется поехать в Крым, лечить тебя! — Ты серьезно угрожаешь мне поездкой в Крым? Звонкий смех Земфиры, ее прокуренный голос, ее взлохмаченные волосы. Ее вечно горящие зеленые глаза, в которых соединились игривое, дорогое золото и холодный, величественный малахит. Ее улыбка. Она. Просто она. — Ну и как я вообще могла подумать о таком? Дура! — сказала Литвинова самой себе, но машину не остановила. Курс на аэропорт был взят, и пока что Рената не собиралась сходить с него. Земфира была параноиком, безумицей, сумасшедшей, эгоисткой, чересчур вспыльчивой, порой слишком громкой, ревнивой, догадливой и властной. Иногда она выводила Ренату из себя, бесила ее, злила, расстраивала, незаслуженно обвиняла. Они заставляли друг друга страдать, причиняли друг другу боль, не справлялись со всем тем, что было в их сердцах и в их отношениях. Но Рената все равно ее любила. В этом не было сомнений. Теперь не было. Стоило расстаться на какие-то полчаса, серьезно расстаться, будто навсегда, — и все. Этого хватает, чтобы отбросить любые мысли об обратном. Только вот теперь актрисе казалось, что Земфира не любит ее. Не просто же так все эти сложности. Не просто же так в последние месяцы было сложнее, чем во все предыдущие годы. Причиной ссоры была ревность. Рената всегда знала, когда ее возлюбленная ревнует, хотя та и думала, что прекрасно это скрывает. У нее не получалось быть неискренней. Литвинова считала Земфиру хорошей актрисой, но вот глаза, эти самые удивительные зеленые глаза — они-то ее и выдавали. А еще голос. А еще, конечно, пятнадцать лет совместной жизни, за которые они изучили друг друга вдоль и поперек. Земфира просто высказала мысль о том, что в их отношениях стало слишком много литвиновских подруг. Против них самих певица ничего не имела, но ей не нравилось, что они будто отбирают Ренату у нее. Ей казалось, что она теряет любимую. Может, и не без оснований. Певица и раньше не стеснялась высказываться о тех, с кем общается Рената. Она часто выражала свое мнение, для ее же блага, для блага их любви. Актриса была не против обсудить это: мысли Земфиры имели для нее немаловажное значение, и она хотела знать, кто и почему ей нравится или не нравится. Но таких заявлений не было еще никогда. Таких собственнических. Таких, в которых была сформулирована вся проблема их отношений. Литвинова думала. Дорога располагала к этому: типичные для Москвы вечерние пробки, усугубляемые погодными условиями и унылым настроем водителей и пешеходов, только давали Ренате дополнительное время на размышления. «Да, она залезла в мое личное пространство, — думала актриса. — Залезла, высказала свое недовольство, и не хочет вылезать. Я не против. Я хочу ее рядом с собой. Но она повела себя так бесцеремонно, будто и вовсе не любит меня. Неужели она настолько не уверена в себе, что ревнует меня к подругам? Неужели у меня стало настолько больше подруг?..» Осознание пришло на Варшавском шоссе, и оно пробрало Ренату настолько, что она чуть было не создала аварийную ситуацию на дороге. Осознание это оказалось настолько простым и стыдным, что она не смогла сделать ничего, кроме как вновь расплакаться, на этот раз — навзрыд, громко, давая волю всем накопившимся внутри эмоциям. При первой же возможности Рената свернула на обочину и остановилась. Нужно было время, чтобы успокоиться. «Она залезла в мое личное пространство? А я? А я в ее не залезла? Залезла! Да еще и притащила туда этих людей!» Может, в этом и была проблема? В том, что понятия личного пространства для них обеих давно уже не существовало, потому что они делили его на двоих? В том, что Рената притащила туда слишком много людей, стала уделять им слишком много времени и в итоге заставила Земфиру чувствовать себя ненужной, нелюбимой, брошенной? В том, что проблема эта была настолько сильна, что и сама Рената начала сомневаться в своей любви?

***

— Литвинова ушла, — тихо сказала Земфира, стараясь звучать непринужденно. Она говорила по телефону с Корнеем, старым другом, которому частенько звонила, когда хотелось что-то обсудить. Тот усмехнулся в ответ. — И ты позвонила мне, чтобы сказать об этом? Не узнаю тебя, подруга. Я думал, ты будешь в запое и разочаровании. Земфира улыбнулась, но улыбка эта оказалась для нее болезненной и горькой. — Да нет. Она навсегда ушла. В этот раз — совсем навсегда. На какое-то время на том конце провода повисло молчание. Корней пытался сообразить, что на это ответить. С одной стороны, он помнил обо всех этих «навсегда», и именно он выслушивал пьяную и заплаканную Земфиру каждый раз, когда что-то такое происходило. С другой стороны, он чувствовал, что сейчас все гораздо серьезнее, чем обычно, потому что певица была трезвой и не разыгрывала из произошедшего лишнюю драму. Это было необычно для такой ситуации. — Ты так в этом уверена? — наконец спросил музыкант. Земфира усмехнулась, опять грустно и горько. Корней почувствовал, что она совершенно разбита. Довольно долго она не отвечала. — Знаешь, я песню написала. Никогда еще не писала таких честных песен. — Хочешь, я приеду, и ты мне ее сыграешь? Земфира задумалась, хочет ли она видеть кого-нибудь сейчас. В итоге поняла, что нет. И вообще, весь этот разговор показался ей глупым и бессмысленным. Она уже даже не помнила, как взяла в руки телефон. Голова кружилась. Стойкое ощущение того, что опора утрачена, пронизывало все ее сознание, все ее тело и всю ее душу. Казалось, что она вот-вот потеряет сознание. — Нет. Прости. Все хорошо. Не приезжай. — После этих слов она хотела завершить разговор, но потом зачем-то добавила: — Не говори никому, что я звонила. Или хотя бы о чем я тебе сказала. Корнея немного задела такая просьба: он никогда никому не выдавал секретов подруги, а то, что касалось ее личной жизни, и вовсе было для него священной тайной. Однако он не стал спорить и показывать свою обиду. — Хорошо. Позвони, как захочешь поговорить. Я могу приехать в любое время. Земфира тяжело вздохнула. Ему показалось, что она уже не здесь, не в этом разговоре, а где-то далеко, за пределами понятного и доступного ему. — Спасибо, — наконец ответила она. Тихо, прерывисто, и так же горько. Затем она повесила трубку. Напиваться не хотелось. Ничего не хотелось. Голова продолжала кружиться. Руки тряслись, и создавалось впечатление, будто комната наполнилась серовато-розовой дымкой, которая застилала сознание в попытке заполнить ужасающую ледяную пустоту. Белые стены домашней студии вызывали неконтролируемый страх. Пальцы скользили по грифу сами собой, будто ими управлял кто-то другой. И правда, никогда она еще не писала таких честных песен. Никогда еще они не повторяли происходящее в их жизни настолько точно. Так много подруг вокруг, номер тридцать шесть, поездка в Крым, которой Литвинова ее пугала, и невыносимость совместной жизни. Невыносимость, конечно, не для Земфиры. Земфира могла вынести все. Слова не хотели записываться в тетрадь. Карандаш постоянно выскальзывал из дрожащей руки и несколько раз с глухим звуком ударялся о красный узорчатый ковер. Певице надоело его поднимать. Текст остался недописанным. «Ушла навсегда, совсем навсегда» — только это и крутилось в ее голове. И растерянный голос Корнея, который, наверное, не ожидал услышать от нее такие новости. Земфира до сих пор не понимала, почему позвонила ему. Ей вовсе не хотелось ни с кем говорить, разве что, конечно, с Литвиновой. Но Литвинова теперь была недоступна. Литвинова ее больше не любила. Слова песни переходили в завывания, и Земфира с насмешкой порадовалась тому, что на этот раз ее драма происходит в звукоизолированной комнате. Это значило, что соседи ее не услышат и не станут вызывать ментов. А такое ведь уже было. Литвинова, Литвинова… Сердцеедка. Постоянно перевирала все на свой манер и никогда ее не слушала. Земфира ей говорит: «Рената, мы стали так мало времени проводить вместе», а она слышит: «Литвинова, как же меня достали все твои чертовы подруги!» Хотя, отчасти слышит правильно. Чертовы подруги действительно достали. Но не могла же Земфира запретить ей общаться с ними. Она просто хотела снова почувствовать себя любимой. Хотела, но не почувствовала. Вместо того, чтобы спокойно все обсудить и решить проблему, актриса собрала вещи и ушла. Главное даже не то, что ушла, а то, что собрала вещи. Это просто убивало. Это будто в очередной раз подтверждало, что жить с Земфирой совершенно невозможно. И такое — после пятнадцати лет совместной жизни! Конечно, как с такой можно жить? Курит, пьет, матерится, требует внимания. Невыносимая. Худшая сожительница, какую только можно было пожелать, особенно Литвиновой. Худшая сожительница, которая теперь зачем-то пошла на кухню и начала бить посуду, позабыв о соседях, отлично помнивших номер телефона ближайшего отделения полиции. Худшая сожительница, которая теперь, кажется, впервые с подросткового возраста, всерьез задумалась о том, что больше не хочет жить. Это может показаться глупым: взрослая, самодостаточная и успешная женщина, и думает о таком серьезном дезертирстве. Всего-то из-за ухода какой-то там актрисы. При том, что актриса уходила и раньше, и всегда возвращалась. Нет, все было совершенно не так, как кажется. Земфира и правда была и взрослой, и самодостаточной, и успешной. Но до того, как в ее жизни появилась Рената, она была к тому же очень несчастной. Да, удавалось забыться в наркотиках, в песнях, в убийственных репетициях и в шумных пьянках, — это работало и позже, когда Ренаты просто подолгу не было рядом из-за очередного серьезного разногласия. Земфира могла жить без нее, но ее жизнь, как ей казалось, больше не была бы полной, значимой, осмысленной. Больше не было бы той, о ком Земфира могла заботиться, кому варила кофе и дарила незабываемые ощущения, не было бы той, кем она вдохновлялась и о ком писала песни, не было бы той, ради которой она двигалась дальше даже тогда, когда хотелось окончательно опустить руки. Были бы друзья. Был бы шанс на новую любовь, на семью, на даже, черт возьми, ребенка. Но еще, что гораздо важнее, была бы дыра в сердце. В сердце, у которого эта любовь постоянно брала взаймы, всегда, однако, возвращая сполна. Возвращая тем, что они, что бы ни случилось, оставались вместе и продолжали друг друга любить. Найдя на тумбочке, вместе с ключами, какой-то мелочью и старым домашним телефоном, который давно уже не использовался, но продолжал стоять там, потому что нравился Ренате как часть интерьера, еще один простой карандаш, совсем уже затупившийся, Земфира вернулась на кухню. Смотреть на комнату было страшно: создавалось впечатление, будто там произошла настоящая борьба, которая для всех сторон закончилась плохо. На самом деле, это была борьба Земфиры с самой собой. Закончилась она действительно плачевно. По дорогому ореховому паркету были разбросаны осколки разного размера и материала. Там были и некогда целые бокалы, и голубые чашки, оставшиеся от старого родительского сервиза, и тарелки, которые Рената привозила, кажется, из Парижа, и прочая погибшая теперь кухонная утварь. Будто не замечая всего этого, Земфира прошла к столу, по которому были разбросаны окурки и осколки фарфоровой пепельницы, и, не садясь, вырвала листок из своей песенной тетради и начала писать предсмертную записку. Рената, дорогая Рената, любимая Рената Литвинова! Я люблю даже твое имя, я люблю даже слово «актриса», мне нравится даже то, как ты называешь себя режиссером и как ты выступаешь в этой роли. Я люблю твои волосы, твои руки, твои тонкие дрожащие пальцы, твой облезжий лак на ногтях. Я люблю твои платья, даже когда они неприлично дорого нам обходятся, и твои туфли, даже если они выглядят ужасно неудобными. Я люблю, когда тебе нравится, как ты выглядишь. Но я люблю и твои растянутые домашние футболки, и мягкие тапочки, и неаккуратные прически. Люблю твое лицо, с макияжем и без него, люблю всю твою косметику, хотя мне и кажется порой, что она тебя убивает, люблю твои красивые длинные ноги, — и любила бы их даже если бы они не были длинными и красивыми. Люблю твою жестикуляцию и каждую букву в твоем имени. Люблю всю тебя и все, что тебе дорого. Только вот, знаешь, есть за мной один грешок… Из студии, дверь которой певица оставила открытой нараспашку, донесся рингтон звонящего телефона. Земфира вздрогнула и на секунду отвлеклась от написания своего чувственного признания в любви. Затем, будто игнорируя посторонний шум, вновь принялась быстро и твердо водить карандашом по бумаге. …есть за мной один грешок: я не люблю твоих подруг. Я этого никогда не скрывала, и ты прекрасно это знаешь. Более того, я никогда не запрещала тебе общаться с ними. Я вообще ничего плохого в них не вижу, они мне просто не нравятся. Я не думаю, что ты должна была выбрать меня или их, но ты все равно выбрала не меня. Ты меня больше не любишь? Я никогда не просила тебя выбирать между нами, но сейчас я чувствую, что, вне зависимости от моих просьб или не просьб, ты выбираешь кого угодно, кто не я. Ты меня Я понимаю тебя: такое случается. Со мной сложно, очень, очень сложно, и ты больше меня не любишь. Не любишь, совсем, совсем не любишь, не любишь, не любишь, не любишь, не Земфира снова заплакала. — Не любишь, не любишь, совсем не любишь, — заговорила она. — Совершенно меня не любишь. Затем она отодвинула от себя лист, тетрадь, карандаш и ближайшие осколки. Самый острый и опасный осколок она уже держала в своих руках. Оставалось лишь сделать один решительный шаг — такой же решительный, как собранный Ренатой чемодан.

***

Земфира не брала трубку. Предчувствие было хуже некуда. На улице уже стемнело, а Рената все еще стояла в пробке, правда уже на пути обратно, на заветную набережную, в заветную квартиру. Она никогда еще не чувствовала себя такой виноватой, и это чувство вины будто прожигало что-то внутри, где-то под дурацким черным пальто, неприятным узким платьем и тонкой белоснежной кожей. Во рту от этого появился горький привкус крови. Или это вкус ненависти к себе? Рената понимала. Рената чувствовала. Рената знала. Все, как и всегда, и, как и всегда, слишком поздно. Сейчас ей казалось, что она за один вечер стала гораздо мудрее и постигла гораздо больше значимых истин, чем за все предыдущие годы вместе взятые. Все вдруг сложилось воедино, разрозненные факты и моменты соединились в цельную картину, и теперь актриса знала, что такая любовь, которая прожила уже столько лет, не имеет права быть загубленной одним собранным чемоданом. Лет десять назад она впервые задумалась о том, что между ними может встать быт. Простой, но роковой. Рената боялась, что однажды утром она проснется рядом с женщиной, с которой она связана исключительно совместной квартирой, совместной посудой и совместными воспоминаниями. Она боялась, что после того, как основной восторг и эйфория сойдут на нет, все станет обыденно, и они будут оставаться вместе исключительно из привязанности. Позже Литвинова регулярно спрашивала у себя, прислушиваясь к самым глубоким уголкам своего сердца, любит ли она Земфиру, осталась ли легкая приятная дрожь от ее прикосновений, не исчезло ли желание творить во имя нее и быть с ней дальше. И каждый раз она убеждалась в том, что все осталось по-прежнему. Это даже немного удивляло ее: столько лет, столько проблем, столько бытовухи, и все те же чувства, будто они все еще в 2004 году, обсуждают саундтрек для «Богини» и обе смущаются, как школьницы. Еще больше удивляло то, что со стороны Земфиры она видела все те же эмоции. Певица отдавала ей всю себя, получая, естественно, взамен столько же и от своей актрисы. Так они и жили, питая друг друга творчески, духовно и по-простому, готовя друг другу завтраки, обеды и романтические ужины. Все изменилось только в последние месяцы. Рената совершенно перестала прислушиваться к себе и задавать себе все те вопросы. Более того, она перестала прислушиваться к Земфире, беспечно и беспощадно продолжая забирать у нее все, что та могла отдать, не давая теперь ничего взамен. Всю себя Литвинова теперь отдавала подругам, подругам подруг, выгодным знакомым, надоедливым богачам и потенциальным спонсорам. Отдавала настолько, что Земфире ничего не оставалось. Конечно, они обе перестали ощущать любовь со стороны друг друга. Ведь у обеих просто не оставалось для этого сил. Крупные белые хлопья продолжали засыпать лобовое стекло. Гудки в телефоне были бесконечными, как количество фонарей и автомобилей впереди, а расстояние между двумя сердцами, казалось, никак уже нельзя сократить. Земфира не отвечала. Земфира была пьяна, расстроена, обижена или просто зла на Ренату. Или Земфира была мертва? После трех вызовов, оставленных без ответа, Литвинова запаниковала. Если бы с ней просто не хотели говорить, в третий раз абонент уже наверняка был бы недоступен. Актрису не покидало стойкое ощущение того, что происходит что-то неладное. — Володя? Привет. Тут такое дело… Ренату могло подвести все, что угодно, но интуиция ее не подвела, и она верно додумалась позвонить именно Корнею. Она не знала, как он может помочь, но ей казалось, что от абсолютного неведения она сойдет с ума. — Тебе Земфира не звонила? Корней тяжело вздохнул. Ситуация для него в очередной раз выходила за рамки обычного: с Ренатой, особенно с «ушедшей навсегда», он на такие темы еще никогда не разговаривал. — Звонила. У вас что-то случилось? Что-то у них случилось? Да, еще как случилось, но Рената не хотела рассказывать всех подробностей. Это и не нужно было сейчас. Внезапно она осознала, насколько глупо выглядит эта ситуация. Прошло всего полтора часа, а она уже так переживает, да еще и Корнея в это втягивает. Ему вообще не должно быть дела до их разногласий. Но Рената была в отчаянии. Она была согласна на любые унижения и недопонимания, только бы узнать, что с Земфирой все в порядке. Ощущения редко обманывали актрису, особенно когда дело касалось благополучия или беды любимой женщины. — Рената? Она продолжала молчать. Корней мысленно проклинал тот день, когда случайно узнал об их романе, и себя, за то, что не понимал, что сейчас от него требуется. Молчаливая тревога Литвиновой передавалась и ему. — Что она сказала? — наконец спросила Рената. — Я обещал никому не говорить. — Володя, мне кажется, что-то случилось. Она не отвечает. Не берет трубку и не отключает телефон. Какое-то время Рената молчала, но Корней не решался заговорить, ожидая от нее продолжения. — Мы поссорились очень серьезно, — тихо добавила она. — Гораздо, гораздо серьезнее, чем раньше. Отнесись с пониманием, не смейся надо мной. В голосе Литвиновой слышалась мольба. Крик о помощи. Нечеловеческая усталость. — Ну что ты, я и не думал смеяться над тобой. Я хочу помочь, — ответил Корней. Со стороны актрисы вновь повисло напряженное молчание. Ему показалось, что она плачет. Он был прав. — Ты не думала, что она уснула? Много выпила? Ушла куда-то, а телефон оставила дома? — Он начал быстро продумывать разные наименее пугающие варианты, и все они казались вполне логичными, но спокойнее Ренате не стало. Она тоже перебрала все эти теории, она сделала это в первую очередь. Но чувства — они все равно были сильнее логики. И сейчас они говорили Ренате, что Земфире угрожает опасность. — Возможно, ты прав. Но… Скажи, ты далеко от нее сейчас? Корней в очередной раз вздохнул. Он был далеко от нее, а вечерние московские пробки преодолеть за короткий срок практически невозможно. — Прости. Рената закрыла глаза. Ей внезапно захотелось попасть в страшную аварию, разбиться насмерть, так, чтобы даже тело ее было тяжело опознать. — Ладно. Прости, что побеспокоила. Поток машин впереди был таким огромным, что на мгновение ей в голову пришла идея бросить свой автомобиль прямо здесь, в этой пробке, и побежать к Земфире, прямо так, в пальто, которое уже через две минуты будет насквозь мокрым из-за снега, и в неудобных сапогах на высоком каблуке. Еще немного подумав, Рената решила все-таки хотя бы оставить автомобиль на обочине.

***

Кровь, хоть ее и было немного, пачкала тетрадные листы. Земфира плакала над своими текстами, но больше всего — над предсмертной запиской, которую не могла дописать. Телефон продолжал звонить. Теперь звонил Корней. Паника Литвиновой передалась и ему, и он, хоть и понимал, что это глупо, решил поехать к подруге. Через пару часов он бы добрался до нее, и оставалось только надеяться, что будет еще не слишком поздно. Или что Рената просто надумала ужасов там, где на самом деле было лишь прожигающее ее насквозь чувство вины. Рената бежала по обочине, мимо насмерть стоящей пробки. Снег летел ей в лицо, размазывая по щекам слезы, тушь и помаду, запутываясь в ее волосах, впитываясь в ее легкое пальто и вселяя в нее еще большее отчаяние. Телефон она продолжала держать в руках, время от времени набирая Земфиру снова и снова. Актриса уже не надеялась получить ответ, она знала, что лишь еще раз услышит череду глухих гудков, которая затем закончится оглушающей тишиной, но это было единственное, что она могла сделать. Испуганно озираясь, Рената прикинула, сколько ей придется идти, и в приблизительных расчетах решила полагаться на удачу. В таком случае, через час она будет на той самой набережной. Земфира смотрела на осколок бокала. Сколько воспоминаний с ним было связано! Кажется, это была одна из их первых совместных покупок. Певица прекрасно помнила эту историю: Рената тогда только начала жить с ней, точнее, только начала оставаться на столько ночей подряд, что ее пребывание в собственной квартире стало поразительной редкостью. Земфира, конечно, и боялась этого нового этапа в их отношениях, которым на тот момент было всего-то чуть больше года, и радовалась ему. Ей нравилось ждать Ренату дома, и, что самое главное, дожидаться ее, встречать после утомительного дня, разговаривать с ней о любых мелочах, целовать ее и помогать ей расслабиться. В глубине души певицы, как бы она ни пыталась жить без стереотипов, оставалась идея идеальных отношений, и эта семейная жизнь, которая у них тогда началась, была большим шагом к этой красивой картинке, о которой она так или иначе мечтала. Конечно, ничего идеального не получилось. Это еще тогда было понятно: они обе были такими вспыльчивыми, что ссоры происходили часто, по разным поводом, и зачастую яркие и эмоциональные. Однако у них всегда получалось прийти к компромиссу, к общему решению, к примирению. Они и ссорились будто не всерьез, просто чтобы пошуметь, выпустить пар и выговориться, просто чтобы добавить в их спектакль очередной накал страстей. Буквально на следующий день после того, как Земфира осознала, что теперь они живут вместе, она решила, что им просто необходимо сделать какую-то совместную покупку, приобрести что-то, что они обе будут использовать и что всегда будет напоминать о том, как волнительно и красиво все начиналось. Идея пришла моментально, в обе светлые головы, и они сразу поняли, что думают об одном и том же. Уже через несколько часов в их квартире появилось два новых, довольно простых и недорогих бокала для вина. Много вечеров они скоротали, медленно и с наслаждением наполняя и опустошая эти бокалы, и каждый раз, как и было задумано, невольно, часто даже не говоря об этом, вспоминали, что держат в руках символы начала их счастливой совместной жизни. Она и была счастливой. Счастливой, красивой и насыщенной. А теперь Земфира стояла на кухне в пустой квартире, держа в дрожащей, уже кое-где разрезанной руке осколок одного из этих бокалов. Стояла и смотрела на него, решаясь навсегда закончить их счастливую совместную жизнь. Однако что-то ей мешало. Проблески сознания. Телефон, который замолк и уже довольно долго не звонил. Тишина, которая начинала напрягать и сводить с ума еще больше, если это еще было возможно. Звонков не было, потому что телефон Ренаты разрядился, и, как бы сильно она ни хотела дозвониться до Земфиры, больше у нее не было такой возможности. Актриса уже совершенно не чувствовала пальцев, а карманов в предательском пальто, естественно, не было. Ноги от неудобной обуви, холода и проникшего в ботинки мокрого снега так болели, что наконец совершенно будто перестали ощущаться, и Рената не всегда могла быть уверена в следующем шаге. Сердце ее так заходилось и переживало, что и его, казалось, настигла та же участь. Только вот когда телефон передал последний отчаянный гудок и утомленно отключился, актриса вновь ощутила свербящую боль внутри. Сердце было еще на месте. Снег все еще шел, и его становилось только больше. Рассмотреть что-либо, от чего смотрящего отделяло хотя бы несколько метров, уже представлялось практически невозможным, а в случае Ренаты — совершенно невероятным: между ней и нормальной видимостью стояла не только метель, но и заснеженные длинные ресницы и слезы, которые были ее постоянными спутниками во всей этой странной истории. Влажный морозный воздух неприятно обжигал дыхательные пути, а водители, которые успевали заметить силуэт Ренаты, с удивлением провожали ее взглядом до того момента, когда она вновь скрывалась в метели. Все они думали о разном: кто-то, у кого особенно хорошо развито воображение, продумывал ужасную трагедию, которую этой загадочной незнакомке нужно было срочно уладить, а кто-то, особенно это касалось уставших после тяжелого рабочего дня людей, принимал ее за простую тень. Мысль о том, что она — лишь отблеск фонаря или фары на снегу, лишь бледная темная тень, уже мелькала и у самой Ренаты. Но даже если она была чем-то бестелесным, сердце продолжало твердить ей, что она должна преодолеть свой путь и, как и думали водители с богатой фантазией, предотвратить пугающее происшествие и вернуть все в произошедшей драме на свои места. Или даже найти места тому, чему раньше никак не могла найти, и немного перестроить декорации. А может и вовсе выйти за рамки этого утомительного спектакля и начать наконец жить нормальной жизнью, в которой все играли исключительно самих себя. Земфира, все еще с осколком в руке, осторожно вышла из кухни и пошла в студию. Недоверчиво заглянув в комнату, она посмотрела по сторонам, увидела лежащий на полу телефон и какое-то время так же недоверчиво на него смотрела. Она будто ожидала от него каких-то непредвиденных действий, таких, как проигрыш очередной ненавязчивой, но уже приевшейся мелодии, сопровождающийся тихой, чуть заметной вибрацией, и высвечивающееся на экране имя «Рената», вместе с фотографией красивой улыбающейся блондинки. Телефон беззащитно молчал, никак не выдавая свои возможности. Тогда в голове певицы резко произошел очередной переворот, и она схватилась за устройство, чтобы самостоятельно позвонить Литвиновой. Земфира хотела узнать, права ли она. Хотела задать вопрос напрямую, не давая актрисе шансов избежать честного ответа, каким бы болезненным и судьбоносным он ни оказался. Осколок упал на все тот же узорчатый ковер. Его место в руках Земфиры занял телефон. Она почти не контролировала свои действия: дрожащие пальцы, казалось, жили полностью своей жизнью, повинуясь исключительно из уважения, или даже скорее из страха перед певицей. Пароль она помнила прекрасно, и цифры 0112, такие простые и банальные, ввелись как бы сами собой. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети» Понятно. Больше Рената не хочет с ней разговаривать. Телефон быстро оказался на полу, рядом с осколком. У Земфиры сильно кружилась голова, будто она много выпила или выкурила две пачки сигарет за один раз. Ничего из этого она не делала, поэтому головокружение можно было списать только на кровь, потерянную из-за нескольких глубоких, но коротких порезов на ее левой руке, и на разбитое сердце, осколки которого, казалось, впивались теперь в грудную клетку. Тяжело дыша и опираясь на синтезатор, Земфира опустилась на пол. Ковер был мягкий, приятный на ощупь и многое значащий для ее концертной карьеры, но она не думала об этом. Никакая, даже самая приятная и напоминающая о самых радостных моментах вещь, не могла утешить ее сейчас, не могла даже хоть немного притупить пронизывающие всё ее тело иглы непереносимой боли. Рената хотела с ней говорить. Рената хотела этого больше всего на свете. Она ускоряла шаг настолько, насколько могла, время от времени откидывая с лица мокрые заснеженные волосы и пытаясь сократить путь всеми возможными способами, переходя дорогу в неположенном месте, сворачивая в бесконечные темные дворы и постепенно приближаясь к набережной. Отчаяние переполняло ее душу, его, казалось, можно было выжимать из ее сердца, как талый снег из всей ее одежды, но она боролась с ним. В попытках подбодрить себя, Рената думала, как поговорит с Земфирой, как обнимет ее, как будет перебирать ее темные запутанные волосы и тихо плакать, надеясь, что она ничего не заметит. Хотя Земфира, конечно, заметит, и будет плакать вместе с ней, хотя и будет рада тому, что она вернулась. Будет же? Мысли о том, что интуиция обманула ее, тоже не давали Ренате покоя. А что, если на самом деле Земфира и правда не хотела больше видеть ее? Не любила ее? Не ждала ее? Только посмеется над ее глупым поступком? Актриса быстро отбрасывала все эти мысли, сводя их к тому, что помириться им просто необходимо. К тому, что они будут вместе, как бы то ни было, к тому, что они всё равно обязательно найдут решение. «Ты, Рената Литвинова, поступаешь странно, я совсем тебя не понимаю, и, мне кажется, ничего уже не исправить. Не заставлю же я тебя любить меня снова. Ты ушла, ты выключила телефон, тебе нет дела до того, что со мной будет дальше. Да и пошла ты к черту…» Потолок, белый, кое-где немного потрескавшийся, казался бескрайним, как синее небо. Через окно в комнату проникал тусклый свет фонаря, и Земфира не совсем понимала, спит она или бодрствует. Осколок то оказывался в ее руке, то вновь пропадал где-то в цветочном орнаменте на красном фоне ковра. Она не могла решиться, но и признать свою нерешительность не могла. Слезы стекали по высоким скулам, глаза болели, и сознание было где-то далеко, где-то, где Рената была рядом. Актриса бежала по набережной. Становилось холоднее, и талый снег на мостовой превратился в скользкую наледь. Не заметив этого, Рената поскользнулась, и, не успев ни за что ухватиться, упала на спину. Вокруг никого не было. Должно быть, было уже поздно. Она явно была в пути больше часа: ей не везло так, как она на это надеялась. Бесконечное черно-серое небо смешивалось со снегом, который продолжал засыпать уставшую за день Москву. Пробки постепенно становились меньше, и Рената в очередной раз показалась себе полной дурой: она бы и без всех этих отчаянных и драматичных действий добралась до сюда примерно за то же время. Но куда же без обычного литвиновского драматизма? Конечно, эта история не могла развернуться иначе. Бережно придерживаясь за решетку набережной совершенно уже онемевшими пальцами, Рената медленно начала вставать. Подняться было сложно, и где-то в глубине души ей даже не хотелось этого: казалось, будто лучше, проще и спокойнее будет так и остаться лежать здесь, глядя в ночное небо и проклиная себя в тысячные и десятитысячные разы. Но она должна была дойти. Должна была доказать и своей любимой, и самой себе, что она достойна еще одного шанса. Перебежала дорогу, совершенно не смотря по сторонам, и оказалась совсем рядом с Земфирой. Их разделяло всего две двери и несколько этажей. Тяжело дыша, Рената начала искать ключи от подъезда в карманах. Руки дрожали, пальцев она почти не чувствовала, и сердце билось так быстро, будто бежало наперегонки со всем остальным телом актрисы. Ключей не было. Ключи остались в квартире, и были только еще одним знаком невозвращения. Рената расплакалась. Опять. Она чувствовала себя окончательно и бесповоротно разбитой. Ей казалось, что она сходит с ума. — Земфира! — закричала она. — Земфира! Ответа, разумеется, не последовало. Земфира продолжала нерешительно царапать левую руку и вглядываться в полумрак комнаты, вовсе не обращая внимания на то, что могло происходить вокруг. Рената смотрела на закрытую дверь глазами, полными слез и ужаса. Ей нужно было попасть внутрь. Это было просто жизненно необходимо. Немного подумав, Литвинова начала звонить в домофон. Сознание дало ей последнюю возможность все исправить и подкинуло эту идею, заставившую еще ненадолго отбросить момент окончательного и бесконтрольного безумия. Она знала, что в их квартире домофон давно уже не работал — сломался несколько лет назад, и чинить его не стали, потому что частенько всякие ненормальные поклонники певицы откуда-то узнавали ее адрес и названивали в ее квартиру. Рената даже подозревала, что Земфира сама его сломала, чтобы не терпеть больше этих наглых выходок. Актриса решила звонить в другие квартиры. Звонить куда угодно, чтобы ее пустили. Нарушать общественный порядок и спокойный отдых честных граждан и соседей. Делать все, что зависело от нее, чтобы проникнуть внутрь. В первых двух квартирах ей не ответили. В третьей ответили, и она растерянно начала бормотать что-то невнятное, поэтому ей пожелали пойти куда подальше. Потом еще два вызова не увенчались успехом. — Извините, что беспокою, — слабым голосом сказала Рената, когда в уже пятой по счету квартире спросили «Кто?» — Я живу в вашем же доме, но я забыла ключи от подъезда. Можете открыть мне, пожалуйста?.. Девушка на том конце провода какое-то время недоверчиво молчала, но дверь все-таки открыла. Рената не поблагодарила ее — было не до этого, — но на деле была так ей благодарна, что на мгновение даже почувствовала наконец что-то теплое, приятное там, где до этого момента было больное сердце, бросающееся то в жар, то в холод. На лестнице, по сравнению с улицей, было тепло, но лампочка на первом этаже перегорела, и Рената передвигалась на ощупь и по памяти. К счастью, это не было для нее проблемой: ее тело наизусть помнило все движения, которые нужно было сделать, чтобы добраться до родной квартиры. Все ступеньки до пятого этажа актриса преодолела быстро, будто ноги сами несли ее к любимой женщине. С этим можно было согласиться: ноги ее настолько замерзли, что уже будто стали чем-то отдельным от нее. Звонок в дверь заставил Земфиру вздрогнуть и резко подняться с пола. Осколок она держала в уже сильно окровавленной руке. Голова так кружилась, что устоять было сложно. В глазах потемнело, и дыхание перехватило. Звонок повторился. Затем — тихо, чуть слышно, — крик «Земфира!» Воспаленное сознание певицы быстро сложило все составляющие воедино. Она поняла, что пришла Рената. Она поняла, что Рената пришла ее спасти. Хватаясь за стены и оставляя на них небольшие, но очень эффектные алые пятна, Земфира шла по коридору. Звонок повторился еще раз. Актриса начала стучать в дверь кулаками, в которые с трудом превратились ее онемевшие ладони и пальцы. Она захлебывалась слезами, она упала на колени, она продолжала стучать и повторять имя любимой. Она думала, что она опоздала. — Рената? — охрипшим голосом спросила Земфира через дверь. По телу актрисы побежали мурашки, будто ее, замерзшую, раздавленную и уставшую, внезапно окунули в теплую воду. — Я, я, впусти меня, впусти, — начала повторять она. Ей было тяжело дышать. Земфира, будучи почти не в состоянии держаться на ногах, тоже опустилась на колени, прижимаясь к двери. Бледные руки она приложила к мягкой обивке, будто пытаясь прикоснуться к Ренате. — Ре-на-та, — по слогам, с комом в горле сказала певица. Хотелось высказать ей всё то, что думалось там, на полу в студии, то, что превратилось в самую честную песню, то, что заставило ее думать о самоубийстве. Но всё, что Земфира смогла вымолвить, было: — Рената… Ты правда совсем меня больше не любишь? Рената зажмурилась. Она прижималась к двери так сильно, как только могла, и ей казалось, что то, как ее тянет к Земфире, может и вовсе сломать разделяющее их железо. Горячим лбом было приятно прислониться к прохладной поверхности, но легче от этого не стало. Сердце обливалось кровью. — Нет, Земфира. Я все еще до чертиков тебя люблю. На какое-то время повисло молчание. Певица вглядывалась в обивку так, будто могла сквозь нее заглянуть в глаза Литвиновой, чтобы убедиться в том, что она не врет. — Земфира… Земфира тяжело вздохнула. Ее колотила дрожь. Дверь, легко скрипнув, открылась, и Рената, проникнув в квартиру, заключила любимую в самые крепкие объятия, какие только были у них за все эти пятнадцать лет.