Двое

От рядового до старшего лейтенанта - два года от Астрахани к Москве, слой грязи на кирзовых ботинках и перелом плечевого сустава. «Прям таки и перелом?» - участливо спрашивает Артем, когда от Сергея отходит фельдшер. Сергей кивает; геройствовать ни к чему. Приклад не удержит. Груз не потянет. Дай бог, чтобы ничего не загнило: оперировали в канаве, и Сережа, стеклянными от анестезии зрачками, смотрел, как в метре от него копошатся в грязи толстые дождевые черви. Его бы с полей, в село, чтобы отлежался, а местный военврач подлатал, когда время нашлось. До деревни тридцать километров назад, по грязи и размокшей глине; Сережа еще и вывихнул ногу, и сам он туда не доковыляет. Артем сидит рядом на корявом пеньке, тянет руку, чтобы неловко коснуться больного плеча. Артем огромный, в своем выгоревшем на солнце бушлате, улыбается ему глупой, доброй улыбкой, от которой у любого защемит сердце. Он раскрывает рот, чтобы что-то сказать, но Сергей его перебивает: - Со мной ты никуда не пойдешь. Их тринадцать, в отряде, куцая команда, которая ни от кого не отобьется. Им дали срок в две недели дойти до Сталинграда, чтобы помочь подкреплению, а потом, если повезет, распределят в Москву. Артем с Сережей грезили о блестящих золотых наградах на парадном мундире, о том, как вместе войдут в Берлин и подожгут Рейхстаг; но сейчас Артем сидит напротив, смотрит, как Сережа, ослабленный анестезией, закрывает глаза, погружаясь в сон, и понимает: ничего этого не будет. Сережа его по званию старше - недавно присвоили - а значит спорить нельзя. Артем кусает щеку изнутри, и впервые с начала войны он отчаянно хочет зареветь. Тогда казалось нестрашным: беги, окопы рой, бей немцев в тык. Все нипочем, если рядом Сережа; выросли на одной улице, вместе воровали яблоки, вместе ходили в школу, вместе ели и спали. Сережа - часть жизни, та половина, что дает Артему быть непобедимым и сильным, а значит с ним Артем бессмертный. Оказалось, что смертный Сережа: что с Темой, что без. И раздробленная кость, и рваная рана, и десяток неровных швов: с таким долго не пройдешь, будешь обузой. Тема кладет руку ему на шею, поглаживает острый выступ кадыка. Сережа бледный, страшно смотреть, и совсем не по-сережински слабый. Как помочь? Как спасти? Артем не знает, но отчаянно не хочет бросать его: ни сейчас, никогда. Есть у них что-то, что самому себе не объяснишь; любовь не любовь, но точно это что-то особенное, личное, только «их». Вот этот зеленый бушлат, который Тема расстилал на траве, чтобы они поспали рядом, и вот этот шрам у него над ухом, похожий на остролист, - Сережа пытался сам его побрить и ножиком отхватил лишку. В отряде наверняка знают: то, что Артем, всегда жадный до мясной похлебки, отдает половину порции тщедушному Сереже, или что Сережа не спит два поста подряд, чтобы как следует выдрыхся Артем, - все это говорит красноречивее любых слов и поцелуев. Было б другое время и место, наверняка возмутился бы кто-то, но сейчас у каждого в нагруднике фотография мамы или подружки, и каждый перед сном стоит на коленях, прося Господа помочь и уберечь, так что никому до Артема с Сергеем нету дела. И когда они попадают в засаду под Баскунчаком, и краснощекий немец бьет Сережу по-подлому, в спину, никто не удивляется тому, как звереет Артем. Он достает нож из ботинка и кидается в лоб, молотя лезвием с точностью заправского мясника. Сережа падает навзничь и тихонько скулит от боли, не позволяя себе кричать во весь голос; Артем добивает немца, всаживает нож между ребер и, тяжело дыша, сваливается набок, приминая собой траву. Так они лежат в зарослях дикой ежевики, стоит руку протянуть - коснутся друг друга. И Артем тянет, трогает самыми кончиками его плечо, от чего Сергей взвывает, как бешеный, и на голоса тут же прибегает фельдшер. Потом шум, беготня, Сережу спешно латали в овраге и перевязывали использованными бинтами корявую багровую рану. Артем места себе не находил. Да и сейчас - пусть он живой, рядом, лежит, как можно быть спокойным? Он прижимается к его щеке носом, вздрагивает, прогоняя слезы. Сережа спит: рот чуть приоткрыт, ресницы подрагивают. «Хочу, чтоб ему снился самый лучший сон» - с теплотой думает Артем и от собственной мысли начинает приглушенно реветь. * Они решают Сережу отправить, но одного: Артем с двумя рядовыми доставит, вручит на милость врачам и вернется к отряду. Когда решение принимается, Сережа еще глубоко спит; парни сидят на поваленной иве и передают по кругу самокрутку, пуская в воздух кольца дыма. Для Артема очевидно, что так нельзя; он сидит в стороне, поджав ноги, думает, думает, думает, но думать - всегда была Сережина обязанность. Ребята говорят, что как Сережа окрепнет, его отправят по распределению, туда же, куда и Артема, но с задержкой. Артем оборачивается на спящего Сережу - на лбу лиловый след от раздавленной ежевики, веки дрожат во сне. «Сколько?» - спрашивает Артем у ребят, и те пожимают плечами. Месяц? Два? Пока война не кончится? А кончится ли? * В госпитале они уже к утру. Сережу забирают раньше, чем Артем успевает хотя бы чмокнуть его в разгоряченный лоб; все ходят быстро, снуют по коридору, как муравьи, никому до Артема нет дела - на ногах, без бинтов, значит живой. Он плетется к выходу, садится на кособокую лавку, закуривает. Кто-то выбегает на крыльцо - медсестричка - и спешно сует Артему бумажный пакет. Он смотрит внутрь: Сережкины часы и фотогоафия, десять на двенадцать. На ней Артем, в красивой форме, еще новобранцем сидит на стуле, позирует; улыбка до ушей, лысина, шальные молодые глаза. С другой стороны торопливая подпись: «В случае моей смерти передать рядовому Хореву А.Е., третий сухопутный астраханский полк». Лаконично, сурово - как-то не похоже на Сережу. Артем курит дольше обычного и долго сидит на лавке, глядя, как в подходящем дне гибнет румяный рассвет. * У Ленинска они в начале недели, приближаются к роте. Все смеются с облегчением, снова смолят самокрутки; а Артему без Сережи не хочется смеяться, без Сережи война больше не веселая, и кирза натирает, и у бушлата колючий воротник. Артем плетется поодаль, нянчит в руках винтовку, надеется: Сережу вылечили и отвезли сразу в роту вместе с новобранцами, вот они дойдут и встретятся, обязательно встретятся. Редеет лес, начинаются села, они ускоряют шаг - до роты меньше часа. Гогот сменяется взволнованным молчанием, в котором Артему намного уютней. Настроение отряда вторит его, он идет за ребятами ногу в ногу, придерживая тяжелый карабин, и крутит головой, надеясь, что за очередным поворотом окажется полевой лагерь. Но лагеря нет. Это они понимают, взойдя на холмик и увидев бурое пепелище. Погребняк, младший сержант, смачно выругивается, а у Артема даже слов нет. Ему страшно, больно, скручивает в болезненном спазме живот. Значит, Сережи здесь не было. Артем надеется, что Сережи здесь не было. * Еще три дня ходу и они останавливаются в крошечной деревне на двадцать домов. Артем хорохорится, делает вид, что все у него ладно; грудь прожигает собственная фотография во внутреннем кармане, от Сережи никаких вестей. Им поступает приказ отходить на северо-запад, чтоб прибиться к воронежскому дивизиону. Сказали, в Сталинград не заходить, обогнуть - там мясорубка, не протолкнешься, от двенадцати человек проку не будет. Артем думает лишь о том, что Сережа не узнает, где он; отправят Сережу на Дон или сошлют к Сталинграду, к подкреплению; Артем не узнает, что с ним стало, он даже не узнает, если Сережа умрет. Их общее раскололось на два, и Артем, сильный, волевой, бесстрашный Артем, чувствует себя неполноценной дефектной шестеренкой, которая самостоятельно не может крутиться. Он думал, что Сережа без него не сможет: Сережа слабый, Сережа маленький, Сережу надо беречь; а оказалось напротив, это Артема надо было привязать к Сереже веревочкой, потому что без него он даже винтовку держит криво, без него он, стреляя, всегда промахивается, без него он вязнет и спотыкается; без Сережи Артем разваливается на ходу. Начинаются ливни, и они пережидают непогоды у доброй седой бабули, таскающей им молоко. Артем сидит, рядом курит Погребняк: он смотрит на Хорева искоса, видимо, хочет о чем-то спросить, но не спрашивает. Артем ловит его взгляд, улыбается уголком губ, и Илья кивает, будто получив ответ. Больше он к нему не лезет. * Выясняется правда о пепелище; по дороге на Воронеж им встречается отряд, который едет передавать провизию на фронт. Для двенадцати человек у них места нет, но они охотно делятся новостями: лагерь подожгли сами, ушли спешно, когда узнали, что готовится немецкая диверсия. Диверсии не состоялось, но всех, кто держался с ротой, перебросили на Москву. Впервые за долгое время Артем вздыхает с облегчением. Если Сережа в Москве, то он к нему идет. Скоро встретятся. * Грязь с бушлата он отстирывает в корыте, ловко елозя куском хозяйственного мыла. «Марафетишься?» - кидает ему в затылок Погребняк и Артем хохочет. Артем не из тех, кто будет прилизывать волосы перед свиданием (у него и волос-то нет), но для Сережи хочется быть бодрячком, чтоб не переживал, а то он такой, сердобольный. Артем опускает руки в корыто, чтобы смыть пену, и думает: они никогда не целовались. Оба знали, что это не дружба; сидели часами, привалившись к плечу друг друга, рука Артема всегда покоилась на Сережиной, и молчали - потому что и молчание было своеобразным языком, невесомым, вкусным. Иногда Сережа, выпив, размашисто чмокал его в щеку или обнимал, упираясь макушкой в шею. Артем стирает пятно крови с воротника, цокает языком; нет, это не дело, надо поцеловать, как только увидит, да хоть сам Жуков будет рядом стоять, хоть Господь Бог. Артем поцелует - а Сережа ничего не сможет сделать, он наверняка еще слабый, он даже не оттолкнет. Не то чтобы Артем хотел Сережу смущать; но Артем его знает, знает с пеленок, и потому понимает - Сереже понравится. Как только бушлат высыхает, Артем возвращает фотографию во внутренний карман. На удачу. * - Не видели Карамушкина? Мужчина с угрюмым серым лицом смотрит на Артема секунду, две. - Как звать? - спрашивает. - Рядовой Хорев. - Двигай, рядовой, к казарме. Там найдешь. Артем идет по веренице окопов, проталкиваясь между безучастными солдатами. В воздухе невидимой нитью дрожит напряжение; «то ли гроза будет, то ли атака, то ли гроза то ли атака» - бубнит под нос раненый паренек. Артем сует руку в карман, нащупывает фото, греющее сердце; идет дальше. Казармы пустеют, все на строевой, и только в медотсеке аншлаг: фельдшеры сбиваются с ног, не успевая латать новоприбывших, воняет спиртом до рези в глазах, и кружится голова. Артем проталкивается от койки к койке. На каждой подушке - перевязанные головы с белыми лицами, на которых едва горит жизнь. Тема не знает, чего боится больше: не увидеть Сережу вообще или увидеть его вот таким. Он хватает медсестру за локоть и торопливо называет фамилию. Девчонка тычет рукой куда-то в сторону и убегает, и Артем плетется к ряду коек, чувствуя, как волнение затапливает грудную клетку. Все внутри сбивается, комкается. Артем ищет взглядом знакомое лицо и боится сейчас сильнее, чем когда-либо в жизни. Сережа сидит - сидит! - на деревянном табурете и чистит ботинки. Щетка с звучным «щух» скользит по кирзе, Сережа внимателен и сосредоточен. «Марафетишься?» - хочет спросит Артем, подойдя почти вплотную. Артем хочет пошутить, сделать театральный выход, чтобы Сережка обомлел, а потом жеманно раскланяться, сияя широкой улыбкой. Они не виделись месяц, и месяц Тема жил в гнетущем предвкушении смерти - не своей, на свою наплевать, сережиной - и ждал послания с неба, потому что если его человека не станет, небо должно дать знак. Теме кажется, что нужно избавиться от этой тоски, что въелась в подкорку за месяц, скинуть ее разом одной веселой фразочкой и все вернется на круги своя. Но Сережа поворачивает голову намного раньше, чем Артем придумывает, что сказать, изумленно разлепляет сухие губы, таращится на Артема, позабыв про щетку и ботинки. У Артема не получается появиться эффектно; вместо этого он обмякает и, рухнув рядом с Сережей, порывисто обнимает его за колени. Они сидят молча, люди рядом оборачиваются, на секунду, но тут же возвращаются к своим делам. Сережа тянет Тему за воротник, гладит по волосам; губы дрожат, как у ребенка, хоть и в глазах сухо. Он сползает с табуретки и садится рядом на теплый дощатый пол. Артем отрывается: смотрит на лицо, родное, знакомое, заново влюбляется. В нем по частям собирается то, что разрушилось, каждый кирпичик становится на свое место, Сережка рядом - а значит он горы свернет, дойдет и до Москвы, и до Берлина, поднимет советский флаг над проклятым Рейхстагом. Тема готов биться за свою страну только для того, чтобы в ней мог счастливо жить Сережа. Он достает фотографию из кармана и с неловкой улыбкой протягивает Карамушкину. Тот взволнованно облизывает губы, вертит фото, поднимает глаза на Артема: на мгновение Артем пугается, потому что глаза у Сережки теперь другие. В них стылый ноябрьский воздух, багрянец крови, что-то тревожное и черное. Тема пугается: что Сережа без него пережил, пока не оказался вот здесь? Как он ел, спал? Никто его не доставал, не подначивал, не ругал командир? Но потом Сережа улыбается: по-теплому, нежно, как в те времена, когда они с Темой сидели на чердаке и ели из миски спелую черешню, и не было ни войны, ни страха. Сережа первый подается вперед: и целует. От рядового до старшего лейтенанта - два года от Астрахани к Москве, слой грязи на кирзовых ботинках и одна фотография на двоих, спрятанная во внутреннем кармане.