мастер подлога и обмана.

/ — Двойной эспрессо.  — Такой же черный, как твоя душа? Перед ним ставят кружку. — Что это? — Нефть. / Выражение «соскучились по мне, сучки?» шло его лицу, как влитое, складывалось впечатление, что он с этим выражением родился и собирался умереть. «И, увидев такое чудо, родители тут же от него отказались» — Хоксу было мерзко от себя, но приятно от закравшейся в голову мысли. Он хороший человек, поэтому не должен так думать. Хотя, кому он врёт? Если только опять самому себе. Нихрена, Хокс, ты не хороший, ибо будь ты хорошим один определенный пироман не обитал сейчас в твоей квартире, а сидел в Тартаре где-то рядом с им обожаемым Штейном. Этот пироман планомерно не обчищал твой холодильник, не пугал птиц у подъезда, обстреливая их фаерболами и не спал не только в твоей кровати, но и с тобой. Даби сыпал крошки на диван: только за это он должен был уже давно в окно вылететь, но в Хоксе по мановению волшебной палочки проснулась сентиментальность. Бедному Франкенштейну после полета с высоты двадцатиэтажного здания ещё с асфальта себя долго соскребать, а это как-то со стороны Хокса — совсем не по-геройски. — Убери это дебильное выражение с лица, иначе я тебя ударю, — раздалось с дивана прокуренным голосом. Хокс не заметил как застрял в дверях, рассматривая спящего Даби, который на самом деле не спал, а лишь притворялся. Причем профессионально так притворялся, что даже мастер подлога и обмана не смог его раскрыть. А Хокс был игроком этой лиги с большим стажем и не менее огромным багажом масок на любой выбор. — Это моя квартира, поэтому заткнись и прекращай разбрасывать мои вещи, если хочешь найти тайник с марихуаной, то можешь не пытаться, потому что я все перепрятал до твоего прихода. — Иди ко мне, дилер. Даби после хорошего сна без кошмаров был явно настроен на пообжиматься, поэтому он потянул свои загребущие руки к куртке Хокса и дёрнул его на себя. Тот даже не стал сопротивляться, только перья убрал и рухнул в распростёртые объятья, которые тут же прошлись по его спине, основанию крыльев и остановились на пояснице. Даби смотрел ему в глаза и хитро улыбался, пока его пальцы оттягивали пояс штанов и проникали внутрь. Хокс схватил того за черные, скорее всего крашенные, вихры и впился поцелуем в губы, которые, даже несмотря на это, продолжали растягиваться в похабной улыбке. — Если не прекратишь вести себя по-дебильному, то я откажусь с тобой трахаться на ближайшее навсегда, — угрожающе сощурился Хокс, садясь на любовника и стягивая с себя куртку и футболку с открытой спиной. — Прикольный топик. Тебе не холодно в нём? В следующую секунду его попытались этим «топиком» придушить, завязав рот. Даби для вида посопротивлялся с минуту, но узел на затылке завязать дал, после чего выгнул бровь в немом осуждении: если хочешь доминировать, я не против, все равно сядешь на мой член. Птица в отместку затянула узел потуже, и поудобнее уселась узкими (блядскими, Хокс, блядскими) штанами от Гуччи на его почти вставший член. Когда надо выйти в люди, Хокс всегда нацепляет на себя что-нибудь максимально брендовое и жутко дорогое, в остальное время стиль у него один — почти бомж, называется. С чувством стиля у птицы все было хуже чем у него. Одна съеденная молью дублёнка, с которой Хокс не хотел расставаться ни за какие деньги мира, чего стоила. Даби пообещал себе, что когда-нибудь её обязательно спалит на ритуальном костре и весь остальной костюм тоже. Даби расслабленно откинулся на диван, полностью отдаваясь в чужие руки, которые уже начали расстёгивать его джинсы. Он часто делал вид, что отдает контроль птице, а потом резко подминал того под себя — чтобы не расслаблялся. Даже с завязанными глазами или кляпом во рту, он чувствовал себя прекрасно, давая Хоксу творить, что вздумается. Он всё ждал, почти надеялся, что тот рано или поздно пустит в ход наручники и плеть. Даби совсем не против, серьезно. Только сам об этом он Хоксу никогда в жизни не признается. Хокс стянул с себя штаны, так страшно выгнувшись, что Даби практически слышал, как хрустнула чужая спина после сложного акробатического трюка. Поднял куртку с пола и спеленал Даби руки, заведя их за голову. — Не смей меня трогать. Только смотри. Хокс опять опасно изогнувшись, что ребра натянули светлую кожу, выудил из недр дивана почти пустой флакон смазки и вылил остатки на пальцы. После чего, приподнявшись и заведя руку за спину, стал медленно себя растягивать. Зрелище было воистину завораживающим: стройное, сухое и поджарое тело изгибалось над ним, пораженное похотью, острый кадык натягивал кожу на шее, по груди скатывались капельки пота, а мышцы на бедрах напрягались с каждым движением. Даби подавил в себе желание провести пальцами по проступающим тазовым костям, по напряжённому члену в обрамлении светлых волос, по рёбрам и по лопаткам, где находилось основание таких чувствительных крыльев. Но Хокс скорее перережет ему глотку одним из своих перьев, чем позволит до себя дотронуться — его тело сейчас превратилось в туго натянутую пружину из удовольствия, которую лучше не трогать без позволения. Он заканчивает себя растягивать и наклоняется вперед к лицу любовника — смотрит в глаза и приставляет чужой член к пульсирующему отверстию. Они мгновение играют в гляделки, а потом Хокс резко садится на него, и они задавлено стонут вместе. Хокс прогибается в спине и ведёт рукой по своему напряжённому члену, хрипло стонет. Даби хочется вырвать проклятую тряпку изо рта, в котором образовалась пустыня Сахара, и трахнуть птицу по-нормальному; но Хокс придавливает его грудью к дивану и начинает двигаться в своем, чертовски медлительном, темпе. Его лицо с закрытыми от удовольствия глазами прямо напротив Даби — такое беззащитное и светлое, что тому хочется поцеловать каждое веко. Блядство. К развязке они приходят вместе. Хокс что-то шипит про талант портить людям жизнь, развязывая Даби руки и сползая с того на пол. Выглядит он весьма помято, но очень довольно. Старые засосы пестреют на птичьей, тонкой, шее, переходя на грудь и внутреннюю сторону бедер. Хокс редко ему позволяет такое, отговариваясь фотосессиями и рекламой, но факт их наличия делает Даби приятно. Разбросанный по полу ковер из красных перьев начинает лениво собираться обратно в крылья. Даби выплёвывает кляп и с упоением целует размякшую птицу, зачесывая растрепавшиеся волосы назад. Хокс обнимает его крыльями и стаскивает его к себе на пол. Они так и сидят под красным холмом на протяжении пяти минут. Хокс, кажется, заснул, положив голову ему на плечо, а Даби просто лень его расталкивать, поэтому он пересчитывает выступающие позвонки и дёргает красные перья, которые смешно топорщатся у самого основания крыльев. Птица тянется к теплу и льнет плотнее; на полу гуляет сквозняк, ибо кто-то забыл закрыть балкон (Даби всегда жарко, когда-нибудь он не выдержит и переедет жить в холодильник). Несмотря на звание героя номер два, потрясающую скорость и рефлексы, Хокс — существо тонкокостное, — одно неправильное движение и сломается, переломит тонкий позвоночник пополам. Нужно иметь талант, чтобы с такими телом и полыми, как у птицы, костями не сломаться в бою. А на его памяти данного ни разу не происходило. Хокс только царапался или вывихивал свои маленькие лапки, которым, для полноты картины, только коготков не хватало. — Талант не пропьёшь и не прокуришь. — И какой же у тебя талант, позволь спросить? — Я профессионально притворяюсь мертвым, — совсем буднично ответил Даби. — Удивительно удобно; всем советую. Жить становится проще. В окно врезался голубь. Кажется, завтра Даби опять объявит им войну и пойдет сокращать род пернатых. Главное чтобы он не узнал, что Хокс их периодически в отместку подкармливает, и не спалил их квартиру.