Пешки

      *       Утром в этой части Цюриха шёл дождь. Парк был чист и свеж, укутан нежным пушком первой весенней зелени. Люди гуляли, но квадрат возле условленной беседки оставался девственно пуст, периметр в нарочито непринуждённых позах пасли семеро неприметных агентов в плащах и федорах. Внутри находилась молодая парочка — субтильный альфа и маститый омега, тоже в плащах, но без шляп.              Илья и Наполеон прогулочным шагом вошли в искусственно созданную сферу невнимания. «Влюблённые» мгновенно поднялись со скамьи и упорхнули.              — Зайдём? — с приглашающим жестом улыбнулся Наполеон.              — Давай, — отозвался Курякин, направляясь вперёд. У них как раз не было указаний изображать пару, хотя на самом деле они таковой являлись, скорее, хороших знакомых или друзей.              Соло зашёл следом, осмотрелся. Если жучки и стояли, то только от своей конторы. Сухо, тихо, и ладно.              — Присядь, — сказал он. Снял шарф и постелил на дальнюю от входа скамью. — Так лучше.              — Я не устал, — Илья уже притулился к поддерживающему крышу столбику.              Соло обернулся, сдвинул брови.              — Тебя чуть не убили. Полдюйма от сердца. Всю зиму в госпитале провёл, еле на ноги поднялся — и не устал? Присядь. У тебя скоро течка, я не хочу, чтобы ты свалился без сил.              — Так бы и сказал, ковбой, — усмехнулся Курякин и переместился на выбранное для него место. Глянул снизу вверх. — Спасибо за заботу, Нап.              — Я люблю тебя, — шепнул, наклонившись к самому уху, американец, сел рядом на чистые, но холодные доски. Не успел поправить пальто, как появились Сандерс и Уэверли.              — Парни, — кивнули они. — Не помешаем?              — Что вы, — съязвил Соло.              Сандерс устроился на скамье напротив, опёр руки о поставленную между ног трость. Британец пристроился задом к резному парапету беседки, закурил.              — Курякин, никто из твоих приехать не смог, да и нет нужды: всё согласовано, тебе позже подтвердят по телефону.              У Ильи кровь отхлынула от лица, он перехватил успокаивающий взгляд Наполеона и взял себя в руки, расслабил лоб.              — Хорошо.              Сандерс удовлетворённо откинулся назад, снял шляпу, помял.              — Вы оба отстраняетесь от оперативной работы, — сказал он, не пытаясь смягчить пилюлю. Илья вздрогнул, напрягся и вдруг почувствовал, что пальцы левой кисти крепко, до хруста стискивают.              — Мы же лучшие спецагенты! — возмутился делающий это Соло. — Мистер Уэверли!              Александр, закусив губу, покачал головой.              — Молчи, Соло, — одёрнул Сандерс. — Решение принято. За те три месяца, что вы вне игры, мы работали, а не били баклуши, — последнее он сказал по-русски. — Курякина забраковали врачи, а тебя, Соло, едва не пришлось рассекретить. Плачевные были бы последствия. Для всех. Но прежде всего, для тебя. Нам невероятными усилиями удалось этого избежать.              ЦРУшник нагнетал атмосферу, тон повышался с каждым словом. Сандерс сидел на одном с ними уровне, однако, казалось, давил сверху. Илья с трудом унял дрожь, затылком чуя, что Наполеон близок к тому, чтобы взорваться. Только им не дадут раскрыть рта.              Уэверли курил. Сандерс вытащил из внутреннего кармана платок, утёр нос, свернул и засунул обратно. Переступил ногами, покряхтел, всем видом показывая, что смягчился и исполнен любви к нерадивым подчинённым, как к детям родным.              — Вы переведены в нью-йоркский штаб. Соло, у тебя практически повышение, будешь командовать молодёжью. Твои два с половиной года не аннулируются, учти. Курякин, ты на бюллетене не меньше месяца будешь, лечись. Довольствие на этот период назначено по должности инструктора. Потом подыщем другую работу. Не нравится США, комитет готов вернуть тебя в Москву, выбор за тобой.              Илья и Наполеон переглянулись.              — Меня устраивает Нью-Йорк, — выдавил Курякин.              — Жить можете вместе, — окатив их снисходительностью, продолжил Сандерс, — в этом препятствий нет. Только не светитесь. И не дайте себя раскрыть, за вами сейчас ведётся охота. Лягушатники, макаронники. И даже узкоглазые куда-то лезут. Ладно, на этом всё. — Он встал, надел шляпу. — Подробные указания доставит курьер. Пакуйте вещи.              Они ушли. Уэверли так ничего и не сказал, не попрощался, не поблагодарил в привычной манере за службу в его отряде. Выкинул окурок в урну, глянул через плечо и зашагал за американским коллегой.              — Нап, — начал Илья, но тот накрыл его ладонь своей:              — Оставим до дома.              Разговаривая о погоде, они дождались, когда за деревьями скроется начальство и по одному разбредётся прикрытие, затем неспешным шагом направились к воротам парка.              *       Соло понёс пакеты с едой на кухню. Илья аккуратно, будто боясь кого-то разбудить скрипом, закрыл входную дверь квартиры. Просто, когда он переступил порог, пальцы стали отбивать дёрганный ритм. Душить в себе обиду уже не удавалось.              — Сука, — прошипел он под нос и стиснул спинку попавшегося под руку стула.              — Илья, что-то сказал? — высунулся в прихожую Соло, увидел захваченную в плен мебель и сразу понял. Не первый день ведь вместе. — Всё в порядке, пойдём. — Он взял за плечи и подтолкнул к гостиной, усадил на диван, забрал кепку, стал расстёгивать куртку.              — Они сами нас подставили! — Сквозь сжатые зубы летела пена. — Сами нас сдали! Пожертвовали нами ради своих целей!              — Ради общих целей, Илья, — поправил Соло. Он уже стянул с него куртку и теперь расшнуровывал ботинки. — Они скоты, но им виднее.              — Ты их оправдываешь? — взъершился Курякин.              — Что ты. Мы справились бы при прежних вводных, ты был бы цел. Но у них поменялись цели, а мы лишь пешки, «приемлемые потери». Разве ты этого не знал? Я радуюсь, что мы вообще живы, а не расстреляны в какой-нибудь пекинской тюрьме за шпионаж. Ты и так находился на волоске. Удивительно, что нам дали другую работу, да ещё и в приличном месте. Я, как ты помнишь, ставил на то, что после нескольких пластических операций нас загонят к чёрту на рога. В Никарагуа или Эфиопию, без права выезда. Перевод в Нью-Йорк — это фантастично.              — Признают свою вину, уроды!              Соло уже отнёс одежду в шкаф, вернулся.              — Вот и могли нас убрать с глаз долой. Илья, — он опустился перед ним на колени, взял ладони в свои, — я знаю, как ты любишь быть в гуще событий, наказывать преступников, террористов, но ты сейчас не в форме. Может быть, настало время для карьерного роста, для спокойной оседлой жизни? Мы ведь мечтали о доме, о семье.              — Всё бесит, — огрызнулся Илья, отворачиваясь. Наполеон повернул его голову обратно.              — Потому что скоро течка: запах усилился. Будешь психовать, потечёшь раньше. Хотя этому я как раз обрадуюсь. Больше, чем переводу домой. Люблю тебя, большевик.              Наполеон чуть привстал, дотянулся до его губ и, держа за подбородок, поцеловал. Курякин не хотел отвечать, внутри дрожало от гнева, но в ноздри бил терпкий аромат альфы, мягкий язык был нежен, руки внимательны.              Промежность налилась теплом, по позвоночнику поднялась горячая волна, тело выгнулось навстречу, сгоняя кровь в пах. В объятиях ковбоя можно пережить любое ненастье. Сложно представить, что когда-то они ненавидели друг друга. Заботливее альфы не найти во всём мире. Илья доверял ему как себе.              *       Что-то тревожное вытолкнуло из сна. Курякин мгновенно распахнул глаза и метнул руку под подушку.              Пистолета не было.              Чёрт, его там и не должно быть. Нет больше миссий, врагов и опасностей, не для чего держать ухо востро и быть начеку каждую секунду. Он в тёплой постели, за окном брезжит майский рассвет, рядом лежит мягкий и уютный Соло, его предупредительный и надёжный альфа. Им не надо скрываться, изображать то друзей, то врагов, то незнакомцев.              Не надо, потому что их обоих предали. Вышвырнули из международного закулисья, так отблагодарили за три десятка успешных миссий.              Стамбул, Мадрид, Бомбей, Шанхай, Пхеньян, Каир, Гавана… Илья помнил их все. Конспиративные квартиры, легенды, объекты слежки, сейфы, документы, засады, пули, прикрытые спины.              Весь мир на ладони. Они — вершители судеб, спасители человечества. Поздравления начальства. Умопомрачительный секс с семичасовой вязкой после торжественных банкетов в их честь.              Они лишь пешки, которых без сожаления столкнули с доски. А он навсегда выведен из строя девятью граммами свинца.              — Илья, — заворочался Наполеон, накрыл его рукой, придвинул к себе и дальше заснул. Курякин погладил его плечо. Обида в груди утихала — хорошо, удастся доспать.       *       Апартаменты заливал свет — в сентябре на Манхеттене тепло как в июле. По крайней мере, так было в этом году. Солнечные блики гуляли по полу из натурального дерева и белой обивке мебели. Сухой ветер проникал сквозь раскрытые окна, колыхал белые невесомые занавески.              Облокотившись о подоконник, Илья смотрел вниз. С высоты тридцатого этажа люди и машины казались крошечными, а сам город предсказуемо напрашивался на сравнение с муравейником. За полгода тоска по родине и вечным скачкам по странам пропала. Но его всё ещё удивляло, что быстро свыкся с тихой гаванью, с роскошью, которой в своём логове окружил себя Наполеон. Наверно, и вправду в жизни каждого омеги наступает момент, когда домашний уют затмевает погони и приключения. Когда спишь и видишь взбудораженную поклейку обоев, ворох товаров из магазинов, накрахмаленные рубашки любимого, завтраки и ужины. Детей.              Курякин сунул руку под футболку, тронул живот.              Обернулся к стоявшему на придиванном столике телефону, думая, не позвонить ли Соло прямо сейчас. Не терпелось услышать его счастливое: «Блять, большевик, мы сделали это!» Но ещё сильнее хотелось увидеть его ошарашенное лицо. Редкое зрелище, которое нельзя упускать.              Часы над комодом показывали, что отдавать приказы молодняку Наполеону осталось ровно сорок минут, ещё двадцать займёт дорога домой. Илья решил подождать. Он убежал из офиса пораньше, чтобы зайти в клинику и подтвердить свои подозрения. Сам он так и остался инструктором по тактике и, на полставки, консультантом по маскировке. Глубже к секретам центрального разведуправления его не подпускали. Через шесть-семь месяцев с удовольствием забросит и эту работу.              Курякин ещё раз высунулся в окно, потом сходил на кухню, проверил, не подгорел ли в духовке мясной пирог, и развалился на диване перед телевизором. На одном из каналов транслировали русский балет, но мысли быстро утекли к долгожданной беременности, новой жизни, формирующейся из их с Наполеоном клеток, заманчивым перспективам и светлому будущему. К свадьбе, подаркам, метке и обручальному кольцу от невероятно сексуального альфы.              Хорошо, что он не задушил Соло в берлинском туалете.       Курякин поднялся, вынул пирог, нарезал его. Для приготовления праздничного ужина умений не хватало. Изысканная гастрономия всегда была прерогативой Напа. Перекусят, а ближе к ночи выберутся в ресторан.              Звякнул механизм замка. Илья глянул в зеркало, прилизал торчащие волосы и поспешил встречать.              — Привет, ковбой!              Наполеон уже снял туфли и направился в гостиную.              — Привет, Илья, — бросил он мимоходом и чмокнул в щёку. Снятый пиджак повесил на спинку стула, а не в шкаф на плечики. Поглядывал искоса, поджимал губы. Улыбался одним уголком рта.              В груди Ильи родился холодок.              — Нап, ты здоров? Неприятности?              — Всё отлично. День был тяжёлым.              Соло подошёл и обнял левой рукой за талию, притянул к себе и поцеловал. Вылизывал рот долго и тягуче, пальцы правой ласкали шею и подбородок. Илья притирался к нему животом, в котором рос их ребёнок, и улыбался сквозь поцелуй, впитывал возбуждающий запах. По твёрдости в штанах у обоих он рассудил, что пирог будут есть холодным.              Наполеон прервал поцелуй. Устало вздохнул, глаза его были закрыты. Не отпустил — лишь переместил ладони на лицо, наклонил к себе и упёрся носом в нос, лбом в лоб. Замер так. Илья обнял его.              — У меня есть кое-что, что поднимет тебе настроение, — сказал он игриво.              — Послушай, Илья, — всё так же не открывая глаз, прервал Соло, — я должен тебе рассказать… Это важно.              — У меня тоже важное, но ладно.              Наполеон отошёл на шаг, развернулся спиной, сунул руки в карманы, сразу вынул и повернулся обратно.              — Я женюсь. Завтра помолвка, свадьба через месяц. Пожалуйста, не вздумай её сорвать.              — Ковб…              Губы оцепенели, и в руки вернулась излеченная лаской дрожь. Тело превратилось в каменный столб, при этом готовое крушить, как только мозг отдаст приказ, а грань самоконтроля была тонка. Курякин видел, что американец серьёзен, и земля уходила из-под ног. Глаза стекленели, перед ними плыло.              — Илья… сядь, ты бледен. Прости, меня если сможешь. Я ухожу. Квартиру оставляю тебе, живи. Вещи заберу завтра.              Соло надел пиджак и пошёл к выходу. У двери обернулся.              — Ты собирался что-то сказать, важное.              — Ничего, — процедил Илья и через минуту услышал, как щёлкнул запорный механизм. Так и стоял на месте, потеряв счёт времени. Не дал волю гневу и ярости — вернувшийся завтра Соло не найдёт следов его слабости.              И его здесь не найдёт. Нью-Йорк — город лжецов и предателей.              *       В Ленинграде практиковали замечательные акушеры. Пётр Семёнович был из таких. В родильном отделении ведомственной спецбольницы он работал пятый десяток лет.              — Ты отлично справился, Илюша, — подбодрил он, взвешивая новорождённого на другом конце родовой палаты. Загораживал спиной. Ребёнок уже не кричал, а тихо попискивал. — По-другому и быть не могло: и ты богатырь, как твой тёзка, и такого же богатыря на свет произвёл! Четыре кило!              Пахло кровью и медикаментами. Позвякивали приборы и инструменты. За дверью переговаривались санитары.              — Альфа или омега? — лизнув губы, спросил Илья. Он ещё лежал под простынёй с раздвинутыми ногами и не мог поверить, что почти сутки мучений закончились. И закончились благополучно. Кожу покрывал липкий слой пота, влажные волосы облепили виски, мышцы рефлекторно дрожали, а под сердцем будто образовалась пустота. Недавно там умещался малыш, теперь его можно взять на руки.              — Сейчас посмотрим… Так-так, кто тут у нас? Давай, соколик, покажи… О, я так и думал! Поздравляю, Илюша, у тебя омега. Вырастет и тоже придёт к нам. Такая уж у нас, омег, задача — род в муках продолжать. На-ка, возьми, приложи к груди. Поди, есть уже хочет, вон как чмокает…              Акушер развернулся от стола и пошёл к молодому родителю. На согнутой руке держал вроде бы обычный продолговатый кипенно-белый свёрток, но у Ильи гулко забилось под рёбрами и к горлу подступил слезливый комок. Он едва сдержал чувства внутри, лишь поднял голову и улыбнулся своему крохе, когда Пётр Семёнович пристраивал его рядом.       Маленький хрупкий комочек. Спелёнат так туго, как Илья боялся никогда не научиться. Только личико на виду — красненькое, сморщенное.              — Привет, солнышко, — произнёс он, с замиранием сердца вглядываясь в черты малыша. Носик пуговкой, глазки приоткрыты, радужка под веками вроде бы светлая, губки и вправду чмокают, щёки вылезают из пелёнок. Обычный младенец, не разберёшь, на кого похож. Только несколько волосков, ежиком торчащих у лба… чёрные. Как у Наполеона.              Только американец не узнает. Без сомненья, он обрадовался, когда на следующее утро придя за вещами, нашёл апартаменты свободными. И перекрестился, услышав, что бывший любовник в тот же день запросил КГБ о переводе и вечерним рейсом улетел за Железный занавес.              — Я назову его Володей, — настроился на позитивный лад Курякин.              — Хорошее имя, — похвалил акушер. — Владимир Ильич! Партия одобрит.              Он сдвинул широкий ворот больничной рубахи Ильи, обнажая сосок, мазнул смоченной в чём-то ваткой и помог приложить ребёнка. Губёнки мгновенно сжались и задвигались, вытягивая молоко. Было щекотно и смешно.              Они прекрасно проживут вдвоём. Инструкторской и бумажной работы в любой госбезопасности много.              *       Курякин пробежался взглядом по заголовкам развешенных за стеклом газет и ткнул в нужную.              — Эту, пожалуйста.              Пока продавщица отсчитывала сдачу с рубля, он успел прочитать маленькую заметку в разделе культуры. «Из дома известного американского миллионера похищена картина Моне». Краже предшествовал светский приём с тремя сотнями приглашённых, полиция приступила к опросу свидетелей. Далее автор статьи заявлял, что ценное произведение искусства находилось бы в безопасности, передай его капиталист в государственный музей, и всё в том же духе. Подробностей не сообщалось.              Получив монеты, Курякин отошёл от киоска Союзпечати и запихал газету в корзину прогулочной коляски.              — Папа, парк! — Володя вытянул палец к другой стороне проспекта.              — Мы туда и идём, солнышко, — ответил Илья и покатил коляску к подземному переходу. Над северной столицей в кои-то веки было голубое небо, а то за пасмурный июль он и забыл, как выглядит солнце. Надо перебираться на юг, поближе к тёплому морю, в Сочи, Ялту или Севастополь. Но пока планы только отвести сына в песочницу и на качели, а на обратном пути зайти в аптеку, купить подавляющих течку таблеток. Успеется это сделать и завтра, но лучше сегодня. Можно, конечно, совсем не покупать, однако любой одинокий омега знает: когда на руках маленький ребёнок, искать альфу абсолютно нет времени.              Подняв коляску, Илья спустился в переход, докатил её до лестницы вверх. С другого ответвления слабо освещённого тоннеля, расталкивая народ, неслась группа оголтелых подростков, человек десять. Илья замешкался, уступая им дорогу. Володя испугался и заревел на весь переход.              — Солнышко, ты что? — изумился Илья. — Кто тебя научил плакать? Не надо. Сейчас выйдем наверх, там солнышко. Яркое, как ты.              Он взялся за коляску и вдруг почувствовал, что кто-то её уже поднимает, увидел чужие руки и уловил запах альфы, вполне приятный. Поднял глаза. Рядом, склонившись над коляской таким же образом, стоял высокий мужчина под сорок. У него были светлые волосы и приличная одежда.              — Я помогу, — уверенно улыбнулся он. — Ноша для омеги тяжёлая.              — Я справлюсь, — заявил Илья. При своей силе он поднимал полуторагодовалого сына вместе с коляской как пушинку. — Не стоит.              — Что вы, мне не трудно, — незнакомец отобрал коляску и легко понёс её вверх. Володя уже молчал и во все серые с карими искрами глаза разглядывал чужого человека. Курякин побежал за ними.              — Дядя! — поблагодарил Володя, когда его вернули родителю.              — У тебя удивительные глаза, малыш, — протянув конфету, сообщил альфа. Повернулся к Илье. — Люблю детей. Своих пока нет.              — Спасибо за помощь, но действительно не стоило утруждаться.              — Меня воспитывали помогать омегам, особенно непомеченным и накануне… Извините, не моё дело. Но раз уж мы столкнулись и разговорились, я бы с удовольствием пригласил вас в кино. Что скажете?              Илья смотрел на него, обаятельного и воспитанного, с привлекательным открытым лицом и мягким запахом. Немного небрежного, с неидеально завязанным галстуком и капелькой синих чернил внизу нагрудного кармана рубашки. Живот наполнился приятным томлением.              — Вы даже имени не назвали.              — Ох, простите, — альфа рассмеялся, тронул лоб, протянул руку. — Я Рихарт. Родился в Риге, недавно приехал сюда. Работаю инженером в порту.              — Илья. Тоже здесь недавно — москвич.              — В декретном?              — Да. А вообще — служу… в органах.              — Ух ты! Значит, буду с тобой поаккуратнее.              Они посмеялись, перемазанный шоколадом Володя им вторил.              — А тебя как зовут, карапуз? — наклонился к нему Рихард. — Прости, конфет больше нет.              — Володя.              — Красивое имя, тебе идёт. — Латыш разогнулся. — Илья, так ты согласен пойти со мной в кино? Только кино и ничего, что ты не захочешь. Познакомимся поближе.              — Я подумаю. У меня ребёнок, поэтому на личную жизнь — то, что остаётся.              — Понимаю. Вот мой телефон, — Рихард достал из внутреннего кармана ручку и блокнот и написал номер, — позвони, когда будет время. Даже не о походе в кино — звони просто поговорить. Я буду ждать.              Курякин кивнул и, глядя, как новый знакомый удаляется в сторону метро, сунул записку к газете. Возможно, заходить в аптеку и не понадобится. Но это потом, а сейчас — в парк, гулять с ребёнком!              *       Второй день валил снег. Илья устроился в кресле возле радиатора и, вытянув ноги, читал свежую прессу, которую по дороге к нему купил Рихард. Телевизор работал без звука — у Володи был послеобеденный сон, он тихо посапывал в смежной комнате.              Илья отложил «Труд» и взял из стопки «Известия», просмотрел по диагонали передовицу, пролистал вторую и третью полосы, открыл разворот.              — Чёрный байховый, — в зал с улыбкой вошёл Рихард и поставил кружки на журнальный столик к периодике. — Что пишут? — Он отобрал у Курякина газету, кивнул ему на чай, а сам уселся в соседнее кресло. — Опять про загнивающий Запад, про что же ещё? Ты ведь оттуда уехал… Действительно загнивает?              — С какой стороны посмотреть, — грея руки о кружку, усмехнулся Курякин. Он бы мог многое рассказать об очагах организованной преступности, которые то и дело вспыхивают в разных концах земного шара, но подписка о неразглашении сковывала его.              — Да уж, везде хорошо, где нас нет, — поддакнул латыш. — Вот про Америку, глянь, что творится… «В самом сердце США зрел заговор против мира и спокойствия, так дорого отвоёванного в 1945 г. нашими отцами и братьями». Ты про это читал? «Зло, словно осьминог, разрослось и опутало половину Северной Америки, Латинскую Америку, Западную Европу и уже подбиралось к рубежам Социалистического лагеря». Траля-ля… «В обезвреживании преступной верхушки большую роль сыграло ЦРУ. Погибли или арестованы больше сотни участников синдиката, среди них около трети — омеги. Допустить такое в коммунистическом…»              — Хватит, — прервал Илья. Он знал эту кухню лучше журналиста, цель которого состояла в поношении капиталистической системы. Подготовка операции, внедрение и сама миссия были сложнейшим процессом для лучших командиров и агентов. В разработке участвовали не только бывшие на слуху структуры, но и те, о существовании которых общественность никогда не заподозрит. Зачастую «А.Н.К.Л.» оказывались на острие удара и обеспечивали успех. Давно. Три года назад.              — Ладно, — согласился Рихард, положил «Известия» поверх «Труда», взял кружку. — Меня Америка не интересует. Меня интересует, когда вы ко мне переедете. Мы встречаемся полгода, в серьёзности моих намерений ты уже убедился. Володька меня признал, я хочу усыновить его. У меня и квартира больше и детский сад ближе, чем здесь.              — До сада ещё далеко. В сентябре, а на улице февраль.              — Ещё какие препятствия есть? — съехидничал Рихард, отставил кружки, перетащил Илью на диван, поцеловал, залезая руками под футболку. — Я устраиваю тебя в постели?              — Разве есть сомнения? — Курякин сам накинулся на него, повалил, член тут же налился кровью, потекла смазка. Рихард засунул руку ему в трусы, глубоко задышал.              — Мокрый как при течке! Илюша… сводишь с ума!              Зазвонил стоявший на столике телефон. Илья подпрыгнул от громкого неожиданного звука и стремглав соскочил с альфы.              — Блять, Володьку разбудит! — Он мигом рванул трубку с аппарата и упал в кресло. — Алло.              — Курякин.              Не вопрос, а утверждение. Тихий вкрадчивый голос, к которому воображение сразу рисовало бой кремлёвских курантов и чеканный шаг по Красной площади. Голос, который с категоричным спокойствием отдавал безжалостные приказы убить, если необходимо.              — Да, — сглотнул Илья, пальцы ни с того, ни с сего вспомнили прежнее — забарабанили по коленке. Рихард нахмурился.              — Курякин. Ты готов вернуться в строй?              Кадык подпрыгнул к подбородку. Горло высохло. Илья его прочистил.              — Да.              — Другого не ожидал, Курякин. Но не спеши. Устраивай ребёнка в сад, проходи медкомиссию. По заключению докторов подберём тебе задание. Надеюсь, ты в декрете не растерял навыков.              Илья собрался ответить, что шпионская сноровка как езда на велосипеде, но трубка уже молчала. Зато сердце гулко билось в груди.              — Что? — забеспокоился Рихард.              Илья сбросил оцепенение, положил трубку на рычаг и улыбнулся во весь рот.              — Мне предложили работу! Понадобятся детский сад и второй родитель. Мы переезжаем!              — Ура! — воскликнул Рихард, подскочил с дивана, закружил Илью по комнате, так, что у соседей снизу люстра наверняка тряслась. Потом обнял, прижал. — Глядишь, ты скоро и на свадьбу с меткой согласишься. Если тебя один подонок бросил, не думай, что все такие. Я тебя никогда не предам.              Соло тоже так говорил. Но теперь это абсолютно неважно.              За стенкой послышалось недовольное хныканье разбуженного Володи.              *       Курякин вылез из «Волги», предвкушая, как обрадуется его раннему приходу сынишка. Не видел его три дня, выполняя ерундовую миссию в Праге, а так соскучился! Зато гостинцев заграничных привёз и уже здесь купил флажки к Первомаю. Завтра вместе пойдут на демонстрацию.              Возле детского сада царило оживление. Нет, суматоха. Со двора выехала милицейская машина и помчалась по улице. Взрослые метались, осматривая кусты, песочницы и сказочные избушки. Детей не было.              Илья почувствовал неладное, ускорил шаг.              — Помощь нужна? — спросил он у подвернувшегося омега. — Что случилось?              — Ребёнок пропал.              Тут же откуда-то из-за теневых навесов выскочил воспитатель ясельной группы. За две недели Илья успел запомнить его как доброго, внимательного и улыбчивого омегу и спокойно доверял сына. Сейчас же на Василии Павловиче не было лица, нос распух, глаза покраснели.              — Илья Николаевич, миленький! — бросился он едва ли не в ноги. — Володенька пропал! Не можем найти! Гулял со всеми и вдруг исчез!              — А вы где были? — чуть не лишился сознания Илья, но самообладание агента взяло верх.              — Так я Серёжу на горшок сажал. Мальчики здесь, на улице гуляли. Никого не было. Мы всегда так…              — Где Володю видели в последний раз? — оборвал Курякин, осматривая намётанным взглядом площадку с качелями и грибками.              — Так вот наша территория, в уголке, — показал воспитатель. Илья сразу направился туда. Прятаться там было негде — лесенки, горка, редкие кусты по периметру забора, защищающие детей от пыли. Курякин раздвинул их. Ничего примечательного не заметил, несколько сломанных веточек с молодыми листочками не могли указывать на преступление.              К ним уже бежал заведующий детским садом, омега.              — Из милиции звонили! Прохожие видели подозрительного альфу. Он вёл за руку мальчика, по приметам похожего на Володеньку. Возле универмага «Берёзка». Их ищут.              — Как альфа выглядел? — Курякин с трудом контролировал себя. На инстинктах рвался искать, найти и убить этого ублюдка. После возвращения к работе в спецслужбе ребенка мог похитить кто угодно.              — Высокий, черноволосый, — выпалил заведующий. — В синем костюме… импортном по виду. Не похож на местного… Кучерявый. Кто-то слышал, что он говорил с акцентом… с английским, но люди не разбираются…              — Сука, — выругался Илья, даже не замечая, что находится в детском учреждении. Его никто и не одёрнул, все были взбудоражены. — Сообщите в милицию: этого гада зовут Наполеон Соло. Он опасен. Но я доберусь до него первым!..              Илья уже бежал, представлял, как у американца хрустнут позвонки. Гнев поднимался из глубин души, окрашивая её в чёрный. Страх за сына затмевал разум. Кулаки сжимались.              За воротами Илья принудил себя мыслить трезво, как агент на задании, а не встревоженный родитель или брошенный омега. Соло — отец, он не может причинить вреда ребёнку. Соло вёл Володю за руку по улице, значит, похищать не собирался. Универмаг «Берёзка»…              Курякин прыгнул в машину и помчался туда, не тормозя на светофорах. Пытался думать, как Соло, использовать его логику. Ещё помнил её.              Соло в незнакомом городе и просто гуляет с сыном, хочет сделать ему приятное. Будет спрашивать желания ребёнка… Если Володя поймёт его ломанный русский, он и нормальный-то пока не всегда понимает. Возле универмага всего один магазин «Игрушки» и одно детское кафе.              Илья поставил на кафе. Влетел туда. И сразу увидел среди немногочисленных посетителей.              Володя и Наполеон сидели за столиком напротив друг друга. Причём столик был детским, низким, и колени Соло в дорогом синем костюме торчали над столешницей, потому что и стулья были маленькими. Он наклонился к ребёнку, что-то рассказывая и разламывая шоколадку, тот слушал, качая ногой, жевал. Носы у обоих были в сахарной пудре, а на столе в беспорядке валялись фантики, стояли блюдца с надкусанными пирожными и булочками, стаканы с лимонадом.              Курякин выдохнул, увидев сына невредимым и довольным, но Соло он решил убить. Двинулся к ним.              — Папа! — заметив его, закричал Володя, ткнул пальцем, захлопал в ладоши. Соло обернулся и тоже сразу нашёл возвышавшуюся над всеми фигуру. Чуть склонил голову набок, мягко улыбался уголком рта. Молчал, не думая спасаться бегством. Его отросшие кучерявые волосы падали на плечи.              Лавируя между столиками, Илья подошёл. За эти секунды он изменил мнение о тактике общения с бывшим.              — Володя, пойдём домой, — взял он сына за руку, потянул.              — Илья, — привлёк внимание Наполеон.              — А ты… — процедил ему Курякин. — Ещё раз подойдёшь к ребёнку, я тебе голову откручу.              — Папа, — Володя скакал возле столика и дёргал за руку, — Наполеон мой отец. Ты это знал?              Илья опустил голову вниз, посмотрел на ребёнка. Не был удивлён: где-то внутри чувствовал, что Соло так и поступит — не зря ведь нашёл их.              — Илья, я прилетел просить у тебя прощения, — пока он отвлёкся, произнёс Соло. Говорил по-английски. Всё ещё сидел на маленьком стуле, смотрел, задрав голову. Всем видом выражал миролюбие. — Приехал рассказать правду. Не мог дождаться этого дня. Я люблю тебя и сына.              У Ильи не дрогнул ни один мускул.              — Не трудись, Соло, — ответил он тоже по-английски, — я не поведусь на признания. Уходи и больше не попадайся мне на глаза. Пойдём, солнышко, — добавил он по-русски и потянул сына за собой.              — Илья, выслушай меня! — вскочивший Наполеон дёрнул за рукав, развернул. От него шёл до боли знакомый терпкий запах, который раньше сводил с ума. Взгляд был искренним-искренним, просительным. Пудра на носу разбавляла драматизм.              На них с беспокойством смотрели работники и посетители — омеги, пришедшие отдохнуть с детьми, — поэтому Илья удержался от крайних мер. Проговорил спокойно, даже улыбаясь, чтобы люди перестали подозревать конфликт, их и так нервировала иностранная речь:              — Даю тебе минуту, чтобы убраться, ковбой. Сам не буду о тебя мараться, сдам милиции. Тебя ищут за похищение ребёнка, моли бога, чтобы не выяснили, что ты американский шпион… Возвращайся в Нью-Йорк к мужу, забудь про нас.              — Илья, — Соло в замешательстве облизал губы, кинул беглый взгляд на посетителей, и вернул обратно, — я не бросал тебя. Свадьба была частью большой операции. Слышал про международный синдикат? Мне дали задание… Теперь я могу рассказать.              Володя взял и его за руку, теребил их обоих, вис, прыгал, но Наполеон не реагировал. Смотрел прямо в глаза. Илья тоже забыл про ребёнка, всё вокруг померкло, кроме осознания, что его круто развели, подставили и растоптали. Он не понимал, что было тяжелее принять — что работу поручили Соло, а его оставили за бортом, что любимый альфа ни словом не обмолвился, ни намёком и заставил его страдать целых три года, что по их счастью безжалостно прошлись катком, что Соло после всего этого смеет говорить о любви.              — Мы так и будем стоять посреди кафе? — видя его состояние, спросил Наполеон. — Давай выйдем куда-нибудь, ты подышишь воздухом, а я всё расскажу. Теперь можно.              Илья пошёл. Ему надо было выйти на открытое пространство — стены давили. В висках стучала кровь, забивая слух.              На выходе на них внезапно кинулся альфа в милицейской форме, засвистел. Подбежали другие, разгоняя прохожих.              — Граждане! Стоять на месте! Руки за голову! Малец, ты цел?              Один, с погонами лейтенанта, отдёрнул Володю в сторону, присел перед ним, осматривая руки, ноги. Трое схватили Наполеона и уткнули носом в кирпичную стену кафе, похлопали по карманам, обыскивая. Он покорно стоял со сцепленными на затылке руками, что-то там язвя. Илья бы его так и оставил. Пусть выпутывается. Для спецагента не проблема, конечно. Но будет знать, что на него наплевать.              Перед Ильёй тоже возник человек в погонах, почти одного роста с ним.              — Руки за голову, гражданин! Вас тоже касается!              Курякин отвёл глаза от американца.              — Кто у вас главный? Это мой ребёнок.              Ему указали на капитана, альфу под пятьдесят. Илья показал корочку КГБ, поблагодарил за оперативность и убедительно попросил забыть про случившееся. Ему вняли. Отпустили Соло и уехали.              — Хорошие дяди Стёпы, — резюмировал Володя и взял обоих родителей за руки. Дальше пошли словно дружная семья. Только молча. И Курякин не был уверен, что выражение его лица подходит под описание исполненного счастьем омеги. По дороге позвонил из автомата в сад и Рихарду.              Устроились на детской площадке во дворах ближайших пятиэтажек. Рабочий день был в разгаре, и поэтому не все лавочки были заняты омегами с детьми. Они сели в стороне под липами. Володя сразу нашёл друзей по играм.              — Он замечательный, — сказал восхищённо Соло.              — Ты его не воспитывал, — огрызнулся Илья.              — Я не мог! Я его любил. Мечтал наконец увидеть! Даже имя научился произносить без акцента. Вот слушай: Володя.              Акцент был ужасным, но Илья не собирался разочаровывать и вообще продолжать эту тему.              — У тебя есть платок? — спросил он.              — Зачем? — не понял Соло. Курякин просто крутанул пальцем возле своей щеки. Наполеон нахмурился, достал платок, который у него, конечно, был, подошёл к стоящей неподалёку «Победе» и заглянул в боковое зеркало. Ужаснулся. — Чёрт, я так ходил? — И быстро стал стирать пудру и кирпичную крошку. Потом вернулся на лавку. — Илья, прости меня.              — Рассказывай, как обещал, — остался глух Курякин.              — Да… Илья, я знаю, что ты думаешь, но я тебя не предавал. Никогда бы этого не сделал. Меня заставили. Приказ, Илья, ты знаешь, что это значит. Всё было спланированно, всё, абсолютно. Даже то, что нас подставили на последней миссии.              Курякин дёрнулся, как от пощёчины, вцепился пальцами в доски лавки.              — Ты знал, — обвинил он сквозь зубы.              — Ничего я не знал. Тогда — ничего. Меня ввели в курс уже в Нью-Йорке, когда я возился с молодёжью. Незадолго до чёртовой помолвки!..              — Из игры вывели только меня?..              Соло отвёл глаза, поднял веточку, нарисовал в пыли загогулину и выкинул, стёр носком ботинка.              — Меня поставили перед фактом. Ты знаешь, как это бывает. Большая операция по накрытию международного синдиката. Слишком большие ставки. Мне объяснили, Илья. Они готовили одновременное убийство глав девятнадцати государств и всей их верхушки. Убийство Кеннеди меркло на этом фоне. Линдон Джонсон, Шарль де Голль, Мао Цзэдун, Леонид Брежнев…              Илья уставился на американца. Имена были слишком громкие. Не верилось.              — Понимаешь масштаб? — продолжил Соло. — Паника. Хаос. Потеря контроля над ядерным оружием. Мир утонул бы в крови. Третья Мировая или хуже. Полный передел. Милитаризм. Тирания. Геноцид. Апартеид. Всё это произошло бы совсем скоро, на католическое Рождество. Мы подбирались к ним долго и нанесли точный удар.              — «Мы»… — грустно хмыкнул Курякин.              — Мы, — вздохнул Наполеон, куснул губы. — После всего услышанного я не мог отказаться. Да мне бы и не дали. Повторю, операция готовилась давно. «А.Н.К.Л.» намеренно дискредитировали, чтобы обеспечить мне другую легенду. Это огромная многоходовка, и я лишь винтик. Маленький, но важный, ключевой. На меня ставили в этой миссии.              — Ясно, — отвернулся Курякин.              — Илья, — Соло положил ладонь ему на колено, — ты профессионал. И я не знаю, почему не привлекли к операции тебя. Возможно, потому, что ты был ранен, или потому, что омега. Но так лучше, ведь ты сразу забеременел.              Илье показалось, что его хлестнули снова. Больнее, прямо по сердцу.              — Ты знал и женился?              — Всё было сложно, Илья. Про необходимость жениться мне сказали в тот день, когда ты ходил в клинику за результатами анализов на беременность. Не удивляйся, Сандерс и те, кто повыше, знали всё. Мне кажется, они специально позволили нам жить вместе, чтобы ты залетел. Они сначала поздравили меня с отцовством, — и я, поверь, был счастлив! — а потом сообщили о помолвке и свадьбе. Раскрыли мою роль. Этот омега, Клинт, был сыном одних из основателей синдиката. Его тоже обрабатывали — приучали к моему запаху. Синтезированному, с феромонами. Рассказывали обо мне, использовали нейролингвистическое программирование, однажды столкнули случайно на ипподроме. Он влюбился без памяти, думал, что я влюблён и хочу сделать предложение. Авантюрный и капризный, типичный блондин... он размечтался о немедленной свадьбе.              Курякин молчал, глядя в землю. Сказать было нечего. Рана вскрылась. На этот раз пуля не промазала, а попала точно в сердце.              — Илья, я отказывался жениться, поверь мне, я просил дать мне другую функцию в операции. — Наполеон взял за руку, заглянул в глаза. — Особенно после такой радостной новости, что ты ждёшь ребёнка. Но меня заставили, Илья. Пообещали, что убьют тебя… уже вас двоих. Наш ребёнок был им нужен для шантажа. Они понимали, что я воспротивлюсь, что одной лишь тюрьмой меня к свадьбе не принудишь. Они держали меня за яйца при помощи тебя и Володи.              — Почему ты не намекнул?              — Мне запретили. Разрыв должен был быть правдоподобным, чтобы ты не искал встреч и не испортил операцию. Мне не доверяли — на мне был жучок. К тому же… я сознавал, как много поставлено на карту в этот раз, как много зависит от мелочей. И не хотел подвергать вас с ребёнком опасности, они бы ни перед чем не остановились. Помнишь их девиз? «Убей, если понадобится». Взъершись ты, тебя бы сразу убрали. А так ты спокойно родил нашего сына.              — Спокойно? — прорычал Илья. Выдернул руку.              — Я тоже страдал эти годы! — взвился Соло. — На явках мне мельком показывали ваши фотографии. Я видел, как растёт Володя. Без меня! Я не мог дождаться, когда приеду и заберу вас. Как только мне разрешили, я сел на первый же рейс! Поедем со мной, Илья. Мой долг ЦРУ полностью погашен, я волен делать, что захочу.              — Ты развёлся?       — Овдовел. Клинт погиб при штурме особняка его отцов. Мне наплевать: он был лишь заданием.              — Но ты жил с ним, как с мужем? — спросил Илья, и вопрос прозвучал удивительно ровно, немного легко и насмешливо, хотя внутри клокотало от обиды, ярости, ревности и ещё кучи тяжёлых чувств. Наполеон это знал. Смотрел прямо, но виновато и не отвечал.              — Молчание — знак согласия, ковбой, — подвёл итог Илья и встал. — Нам с Володей пора домой. Прощай.              Соло вскочил за ним, встал на пути, вцепляясь в рукава.              — Илья, от правдоподобности зависела судьба мира! Илья! Я был обязан изображать любящего мужа! Не тебе объяснять!              Омеги на лавочках насторожились, как и люди в кафе. Их тоже пугали иностранная речь и назревающий конфликт. Но сейчас Илья не стал успокаивать их фальшивой улыбкой.              — Ты жил с ним три года, Соло. Ел, пил, ходил по театрам, занимался сексом, вязался по семь часов, завязывал галстук, подстилал шарфы на скамейки перед течкой. Три года нельзя притворяться, Нап. Скажи, что не было хоть дня, когда ты не чувствовал себя привыкшим и расслабленным. Скажи, что не терял голову из-за запаха Клинта, что не клал на него руку по ночам, не разговаривал о ребёнке. Скажи.              Наполеон сжал губы, прикусил изнутри. Взгляд стал ещё более виноватым и нервным, но Соло его не отвёл. Всё было предельно ясно и жалко.              — Я любил и люблю только тебя, Илья, — наконец вымолвил Соло, отпустил плечи и попытался коснуться лица. Курякин отступил в сторону.              — Уезжай, Соло. У меня есть сын, снова есть любимая работа и есть Рихард. Возвращайся в Америку: благодаря тебе мир теперь спит спокойно.              Курякин пошёл к песочнице, но Соло погнался за ним.              — Ты меня правда не любишь или просто хочешь сделать больно?              — Просто смирись, Соло, как я смирился, — обернулся, не останавливаясь, Илья. Подхватил Володю, направился прочь со двора, где за пыльными кустами сирени увидел спешащего к ним Рихарда. Сзади донеслось растерянное и бессильное «fuck». Американец благоразумно не рванул догонять. Илья не смотрел на него, быстро потянул Рихарда за рукав к машине — оставлял Соло за спиной в буквальном и переносном смысле.              *       Зима в Неаполе несравнимо мягче, чем в Ленинграде, но, глядя из окна маленькой и уютной кафешки на сухие солнечные предместья, Илья тосковал по снегу и слякоти серого, поднявшегося из блокадных руин города.              — Сеньор, вы определились с заказом? — нарисовался рядом совсем молоденький официант-альфа, по совместительству связной.              — Гурьевскую гречневую кашу и котлеты по-киевски, — так же по-итальянски произнёс пароль Курякин.              — Их нет, но есть гусь с яблоками, — выдал отзыв официант.              — Спасибо, тогда ничего, — улыбнулся Курякин и оговорённо подал ему книжицу меню, в которой уже лежал листок с добытыми данными. Теперь задание считалось оконченным. — Я пойду.              — Даже кофе не выпьете? — теперь от себя добавил парень. — У нас отличный «Борджиа». К тому же, сейчас звонил один ваш друг и просил дождаться его. Давно вас не видел, соскучился. С минуты на минуту подъедет.              — Кто? — забеспокоился Илья, метнул взгляд в окно, на обочине как раз стоял чёрный новенький «Фиат», которого совсем недавно там не было. Водитель в этот момент входил в кафе — Илья успел заметить только подол серого твидового пальто и перевёл взгляд на распахнувшуюся дверь.              Уэверли!              В груди похолодело. Илья совладал с собой и сел непринуждённее, приготовился разыгрывать тёплую встречу давних друзей.              Британец повесил пальто на крючок и, отодвинув стул, сел напротив Ильи. От него несло альфьей уверенностью.              — Два кофе, — бросил он официанту и тот удалился. С доброжелательной улыбкой протянул руку Илье, заговорил на английском. — Здравствуй, Курякин. Ты совсем не изменился.              — Да и вы тоже, — пожал ладонь Илья.              — Как сынишка? Не болеет?              — К чему реверансы, мистер Уэверли? Говорите прямо.              — Ну-ну, не ершись, Курякин, я правда рад за тебя. Слышал, ты с работой вдвое быстрее справился.              — Разве это работа? — покосившись на принесшего кофе официанта, с вызовом ответил Илья. — Новичку по зубам. Но с некоторых пор я рад и такой.              Уэверли дёрнул бровью, соглашаясь, взялся за ложечку.              — Да, и такой могло не быть. Тебя списали. В расход. Насовсем. Люди повыше меня. Это Соло заступился. Поставил условием своего участия в миссии твоё возвращение «в поле». Он ручался, что ты справишься. Вот, когда синдикат уничтожили и ребёнок подрос…              Илья пролил кофе.              — Аккуратнее, — вздохнул Уэверли и подал салфетку. Видя, что Илья не думает брать, принялся вытирать стол сам. — Ты не знал? Вот как, Соло тебе не рассказал. Берёг, верно, твою гордость. А я случайно, м-да. Извини. Соло многое сделал для форсирования операции — спешил к тебе. Без его работы на полгода дольше бы затянулось, да. Ему даже убийство важного свидетеля… омеги, с которым он жил, ввиду заслуг с рук сошло.              Илья больше не мог контролировать пальцы. Они задёргались, чашка с остатками кофе затряслась. Пришлось быстро поставить её и сунуть руку под стол. От Уэверли этот манёвр и затравленный взгляд не укрылись.              — И этого не знал? — удивился он. — Соло свернул своему объекту шею: ненавидел его. Труп нашли ещё до начала штурма. Все знали, кто убил, но даже разбираться не стали, списали как общие потери. Соло прослыл героем, его повысили, на этот раз не формально, присвоили сразу подполковника. Ну и амнистировали. Хотя, конечно, он свои пятнадцать лет все без малого отработал. Сандерс прочил его на своё место — этот лис ещё на ступеньку взобрался, — но он отказался. После возвращения из Ленинграда. Знаешь, чем он сейчас занимается?              — Тем же, чем и до ЦРУ, — проявил осведомлённость Курякин. Он уже справился с собой.              — Да, — кивнул британец, — ворует. Картины, статуэтки, драгоценности. Растрачивает свои неординарные способности по мелочам. Пользуется, что его теперь не осудят.              — Зачем вы мне всё это рассказываете, мистер Уэверли? — Илья скрестил руки на груди. — Простите, не верю в случайность нашей встречи и ваше бескорыстие. Чего вы от меня хотите?              Уэверли подозвал официанта и заказал ещё два кофе.              — Ты меня раскусил, Курякин, — признал он, ничуть не смутившись. — Я хочу возродить «А.Н.К.Л.» Мы были неплохой командой, но вас у меня забрали. Теперь я хочу вернуть вас. Миру по-прежнему грозит много опасностей, которые под силу предотвратить только вам. Тебе и Соло.              Перед мысленным взором пронеслись страны и континенты, города, гостиницы, явочные квартиры, светские приёмы, многодневные засады, погони и перестрелки, неизменный триумф. Радостное томление поднялось из глубин души. Оттуда же всколыхнулась старая обида.              — Правда, Соло отказался, — добавил британец, помешивая новый кофе, — но я поговорю с ним ещё раз. Когда он узнает, что ты в деле, он передумает.              — Не утруждайтесь, мистер Уэверли, я тоже отказываюсь. У меня ребёнок, я не могу рисковать, ждать, что меня снова подставят под пули и сольют с игровой доски. Я омега, моё предназначение продолжать род и обеспечивать домашний уют. На свою долю я уже перевыполнил план по спасению мира, пусть этим занимается наивная, верящая в свою значимость молодёжь. А сейчас мне пора на самолёт — не терпится обнять сына. Прощайте.              — До свиданья, Курякин. Большое спасибо.              Илья не обернулся. Чувствовал, что поступил правильно. Хотя вместо лёгкости в душе образовалась тяжесть.              *       Рассвет ещё не наступил. В марте вообще светало не рано. В квартире стояла тишина, только Рихард рядом мерно дышал, Володька в смежной комнате тоже крепко спал. Илья старался лежать смирно, смотрел в ковёр на стене, в темноте различая узор, проводя по нему взглядом.              За два месяца бессонных ночей он изучил ковёр наизусть.              Пружина всё же скрипнула. Под Рихардом. Он приподнял голову, чтобы заглянуть в лицо.              — Опять не спишь? — спросил он с сочувствием и придвинулся, обнял, снова закрыл глаза. — Всё будет хорошо, Илюш. Найдёшь другую работу, до статьи за тунеядство ещё несколько дней. — Он усмехнулся.       — Знаю, — проговорил Илья. Латыш уловил безразличие.              — Зря уволился? Жалеешь? Попросись назад, примут.              — Нет.              — Тогда в милицию попросись, это почти одно и то же — закон защищать.              — Подумаю. Спасибо, Рихард. Спи.              — Да. — Он поёрзал на подушке, пристраивая голову Илье на плечо, затих, но через несколько секунд его ладонь пробралась в трусы. — Илюш, а может?..              — Извини, — Курякин убрал руку, повернулся на бок, — лучше поспим. Тебе скоро вставать.              — Да, — смиренно вздохнул Рихард. Вернул голову на подушку, потом снова поднял. — А когда у тебя течка? Разве уже не должна начаться? Задержка? Илюш, ты…              — Не беременный, — огорчил Илья и признался: — Я принял подавители.              — Зачем? — подскочил латыш. — Зачем они тебе? А! Это из-за того альфы, американца? У него чёрные кучерявые волосы, я заметил. Это он отец Володи? Ты его любишь? Из-за него не спишь?              Хорошо, что темнота скрывала боль в глазах Рихарда, Курякин ещё бы не вынес, ему хватало своей боли и чувства вины. Внезапно для него и совершенно не вовремя настал момент истины. Перейти Рубикон или сжечь мосты.              — Прости, не хочу обманывать тебя и себя, — сказал он и пошёл складывать вещи в чемодан. Исчезнет ли после этого бессонница, он не знал.              *       Выйдя из здания аэропорта имени Джона Кеннеди, Илья снял ветровку, повесил на сгиб локтя и направился к стоянке такси.              — Вы налегке, сэр! — присвистнул водитель, увидев лишь «дипломат». — В гостиницу?              — Нет, вот сюда, — Курякин передал листок с адресом и уместился на заднем сиденье.              — Манхэттен? Отлично, докачу с ветерком! И ветерок, кстати, сегодня тёплый, заметили? Прекрасный солнечный май! Вам повезло с погодой!              Таксист болтал много, задавал вопросы и сам на них отвечал. Илья не слушал. Смотрел в окно на проплывающие мосты и высотки, прокручивал в голове диалоги, извинения, оправдания своему визиту. Ругал себя за то, что не позвонил, приехал наобум и, скорее всего, найдёт налаженную семейную или просто благополучную жизнь.              В этот раз дрожали не руки, а колени. Отдав таксисту десятку, включавшую щедрые чаевые, Илья задрал голову вверх, к окнам тридцатого этажа — глядя в них он в последний раз был счастлив. С тех пор прошло больше трёх лет. Почти четыре.              Ещё был шанс передумать, уйти, не причинять себе новой боли, не знать, как всё сложилось. Забыть, простить, ведь сам отверг Соло год назад. Но Илья шагнул в подъезд и поднялся на лифте, затем с волнением постучал.              Дверь открылась быстро. За ней стоял Соло. В домашних брюках, светлой футболке, с приглаженными кудрями.              — Большевик? — не сразу опомнился он, видно было, что взбудоражился. Отступил. — Илья! Заходи!              Курякин прошёл в гостиную, осмотрелся — всё осталось по-прежнему, разве что флаконы с парфюмерией на трюмо другие и одежда на вешалке.              — Проходи! — позвал Наполеон уже из гостиной, но не теряя его из виду. — Располагайся!              Илья поставил дипломат на стул, сверху кинул ветровку и прошёл в гостиную. Остановился у дверей. Взгляд скользнул по белым диванам, почти не изменившемуся интерьеру и замер на глазах Соло, один в один как глаза их сына.              — Выпьешь что-ниб…? — спросил Соло и замолчал, прекратил бурную деятельность. Просто смотрел, пожирал глазами. И Илья пожирал. А потом они бросились друг к другу, преодолели разделявшие два метра вмиг и слились в поцелуе. Запустили пальцы в волосы и тесно притёрлись. Лизались и смаковали, душили в объятиях. Илье не хватало воздуха — не от того, что натиск Наполеона не давал вдохнуть, хотя и от этого тоже, а от переизбытка эмоций. От неверия в удачу, хлынувшего облегчения, обречённого счастья. Он сходил с ума, впитывал густой запах Наполеона.              Это длилось вечность, и Илья хотел продлить ещё. Он весь обмяк и растворился в любимом.              Соло оставил в покое губы, но не отпустил его — за талию, за спину прижал к себе, упирая стояк в стояк.              — Илья… ты течёшь, — заворожённо прошептал он.              — Нет, — улыбнулся Курякин, — ещё неделя.              — Ты течёшь. Я чувствую… Илья…              Наполеон покачал головой и просунул руку под ремень к промежности. Правда, в этом больше не было необходимости — Илья ощутил тёплую влагу между ягодиц, и живот тут же скрутила тянущая нега, анальный проход, раскрываясь, щекотно запульсировал.              Наполеон достал руку — на пальцах блестела медово-прозрачная смазка. Он смотрел на неё, а потом подхватил Курякина под бёдра, заставил обвить себя ногами и потащил к кровати.              — Уронишь! — рассмеялся Илья.              — Исключительно на кровать! — Он выполнил задуманное, навалился сверху, покрывая поцелуями и раздевая. — Я верил, что ты однажды придёшь, Илья. У меня не было омег, ни одного. Я люблю тебя. Я ждал.              — Я пришёл, Нап, — мечтая о долгой вязке, выстонал Илья. — Я твой. Пометь меня.              Наполеон вошёл в него, и он задохнулся от счастья. Простыни намокли и скомкались.              *       Предбанник ЗАГСа освещался через два окна. Илья изучал бланки заявлений — заполнять предстояло ему. Наполеон сидел рядом, держа за руку норовящего убежать сына и нетерпеливо заглядывал в бумаги.              — В вашей советской бюрократии всё так сложно?              — Нет, — помотал головой Илья, — просто… я не думаю, что имя Владимир Наполеонович Соло скрасит Володеньке жизнь. Звучит, если честно, не очень, не по-русски.              — Он наполовину американец, забыл? Ума не приложу, как ты додумался дать ему своё отчество и зачем оно вообще нужно.              — Нужно, — упёрся Курякин. — Так положено.              Наполеон бессильно вздохнул.              — Фамилия всё равно должна моя быть. Мы это обговаривали. В крайнем случае двойная.              — С двойной совсем нелепо.              — Так, второго ребёнка мы назовём Джек или Трэвис, чтобы сочеталось без всяких отчеств. К тому же в Кейптауне, который мы выбрали, отчество детям не понадобится.              С этим Курякин был согласен. Спросил, что глодало:              — Уэверли снова звонил? Что ты ответил?              — Послал в пешее путешествие, как от тебя научился.              — Не будешь жалеть? Ты отличный агент, Нап, что бы я раньше не говорил, а с подполковничьим доступом тебе все дороги откроются.              — Не пожалею, — посерьёзнел Соло. — Ты ведь не жалеешь? После того, что они с нами сделали, я сыт разведкой по горло. Держать в кулаке свои стальные яйца отныне я разрешаю только тебе. Остальные пусть идут на хуй.              — Тут ребёнок, — цыкнул Илья, но крепкое русское словцо услышал не только Володя — ещё и работник ЗАГСа, полноватый омега, вышедший из кабинета, чтобы их позвать.              — Вы на развод? — строго спросил он.              Соло с Курякиным переглянулись: как он мог такое подумать? Они же даже не ссорились. Так, поспорили чуть-чуть.              — Нет, — протянул Илья. — Мы насчёт ребёнка и… заявление на регистрацию брака подать. С иностранным гражданином.              Работник нахмурился, осудив недостойное советского омеги стремление. Но он не знал, что перед ним два бывших врага, которых свели вместе против их воли, потом так же грубо разлучили и которые сохранили свою любовь и боятся разлучиться даже на минуту.              Под неприветливым взглядом Соло невинно улыбнулся и прижал к себе Володю. Он ещё только привыкал к суровой действительности по эту сторону Железного занавеса.