Копилка

Ветер шелестел и развевал вокруг листья растений, проживающих в саду храма вне мирской суеты. Полдень. Солнце грело как не в себя, но Куко оно совсем не мешало. Он стоял рядом со входом и всматривался в мирской люд, перебирая четки и начитывая мантры. Скоро настоятель позовёт его внутрь, так что пока можно было насладиться природой и отдохнуть, думая о различных судьбах тех, кто встречался Хараю на его жизненном пути. Но его размышлениям не суждено было долго длиться, а точнее их прервали самым наглым образом. — Йо! Привет, старик. Куко степенно открыл глаза и увидел пред собой знакомую мужскую фигуру. Ему в лицо усмехался молодой парень, одетый в шикарную, что уж тут говорить, кожанку и с уложенными в помпадур волосами. На носу для лишнего пафоса сидели солнцезащитные очки, которые сейчас были очень кстати. За стенами наверняка ещё стоял его байк, на котором этот взбалмошный сын Будды любил колесить по дорогам Нагои. Юноша осмотрелся и чуть приспустил очки, вновь взглянув на Куко. — Ну и ну. Не думал, что ты можешь быть таким серьезным. Тебе идёт. — Всем людям идёт умный вид, Хитоя, — усмехнулся монах и поправил складки на одеждах. Парень, названный Хитоей, рассмеялся и чуть выгнулся назад. Кому как не ему, будущему врачу, знать об умном виде. — Как твой брат? — Харай продолжил перебирать в руках четки и сощурился, а на глаза от ветра налетали красные вихры. Таким Куко можно было любоваться вечность. — Да-а нормально вроде. Сейчас с его менталкой дела хоть получше стали, — парень тепло улыбнулся. Куко вместе с ним — он знал, что такая искренняя улыбка появлялась у людей, когда они получали действительно то, чего хотели. — Не без помощи твоих мантр, конечно. — Будда все видит. В этот момент байкер недовольно скривил губы и цокнул, уперев руку в бок. — Надеюсь, когда-нибудь он увидит, как я стараюсь, и однажды я все же смогу обыграть Джакурая хоть в чем-то! — Хитоя, не стоит, — монах покачал головой и остановил его жестом. — Все люди имеют свою историю, полную страданий. Джакурай тоже страдает, как и все мы. Следи за своей речью. Помнишь, я учил тебя? Это одно из восьми состояний, ведущих-… — Ведущих прямиком к нирване и избавлению от страданий, бла-бла-бла. Я все это уже прекрасно знаю! — Хитоя вскинул руками и рыкнул, в ответ на что монах лишь промолчал. — Да и когда это ты таким примерным стал, а-а? Ты что, забыл ту ночь? От такого Харай сделал глаза по пять йен, а затем усмехнулся. Действительно, чего это он забылся. Монах вспомнил, как совсем недавно улизнул от своего настоятеля в отель рядом с домом Хитои, что находился не так уж близко. Он вспомнил, как госпожа Луна освещала его и его партнера, когда они обменивались поцелуями, пребывая будто в нирване. —…как забыть. — Куко задумчиво устремил взгляд на озерцо и наконец перестал перебирать бусинки. — Ты, кстати, круто пах тогда. Благовония? — Они самые. Он вспомнил, как Хитоя нетерпеливо залезал рукой под ткань, жадно хватаясь за ягодицы. От его дыхания и влажного языка по шее возникали мурашки, даже сейчас возникли. Он помнил также то, как бережно Амагуни целовал его ключицы и вёл руками все ниже и ниже, достигая уже будто горевшего паха. В каждом движении, в каждом взгляде чувствовалось упоение. Ещё бы, Хитоя так долго ухаживал за ним, а после признания все так же долго уговаривал на близость. Куко казалось, что в их первый раз парень будет рвать его на части, но на удивление Хитоя оказался предельно нежен. Он как будто целовал свою священную реликвию. — Может, сходишь со мной сегодня куда-нибудь? — Амагуни застенчиво почесал затылок. В ответ донёсся лишь шелест листьев, что вводило в ещё более неловкое положение. Куко лишь разглядывал своего партнёра, внимательно с головы до пят. Хитоя чем-то напоминал монаху себя в юношеские годы. Пирсинг на ушах, много пирсинга, заигрывание с татушками, агрессия в словах и действиях, стремление защитить слабых объединяли их; Куко изредка ловил себя на мысли, что он будто смотрелся в зеркало. Но его молодость прошла: дыры от проколов заросли, татуировки максимально удалены (одна все же осталась на память), а сам он полностью простился с внешним миром и ушёл в храм. И тут внезапно в его жизнь влетел на тот момент 17-летний школьник Хитоя Амагуни. Высокий, красивый и влиятельный, он впервые встретился с Куко, когда пришел помолиться за своего брата. Недаром говорят, что когда не помогает уже ничего, люди обращаются к сверхъестественному. Увидев то, как школьник усердно молился, монах подошёл к нему и побеседовал. После тёплого разговора Хитоя ушёл из храма довольным, а затем стал заходить все чаще и чаще, порой совсем не для молитв. Парню казалось, что Куко был тем единственным, кто понимал его. Он чувствовал это. Когда брат вновь приходил замученным домой, когда Джакурай снова сиял звездой своими успехами, а родители опять попрекали Хитою за то, что он не мог, как Джакурай, Куко слушал. За это время они сдружились. Монах уже был прекрасно осведомлён о всех друзьях и недругах Хитои, а сам учил школьника некоторым буддийским заповедям. Он старался предостеречь от некоторых ошибок молодости, но в силу своего возраста Хитоя порой не слушал. И вновь приходил обиженным. А Куко его слушал. Он лишь улыбнулся тогда и поблагодарил тогда в ответ на то, что Хитоя убрал непослушный локон за ухо. Похоже, это дало зелёный свет и начало бесконечным ухаживаниям и смешным попыткам захватить сердце мудрого монаха. Но все же вода точила камень, и тогда Куко решился полностью довериться жизни. Как он сказал заветное «да», а точнее «хорошо», монах сам не понял. Хитоя был предупреждён сразу, что секса ему не видать. Куко согласился дать ему возможность трогать тело, но не половые органы, и то это было достигнуто через долгие уговоры. Монах не хотел рисковать, а также желал сохранить свою совесть чистой — ходят слухи, что именно Куко станет настоятелем. Хитоя был, конечно, расстроен, но не отступился. Иногда этих подростков действительно очень трудно понять. Но со временем монах заметил, что в своё свободное время он все чаще думал о Хитое и о любви. Он не понаслышке знал эту юношескую страсть: яркую, горячую и обязательно с драмой. Куко давно не испытывал такого, но сейчас в груди зарождалось нечто иное. Оно согревало по ночам, будоражило каждый раз, когда Хитоя приходил, и сам монах ждал его, ведь Хитоя точно должен был прийти. Шаг за шагом огонёк разрастался, заставлял радоваться обществу парня и временами заполонял мозг чем-то сладким. Самое удивительное, что это не мешало вести свой буддийский быт. С этим сыном Будды Куко понял на себе, что любовь не всегда такая искрящаяся. Она также может разливаться по телу тёплым молоком или ощущаться приятными благовониями. Возможно, такой случай не был чем-то плохим. Монах даже не боялся того, что Хитоя однажды с ним разойдётся. За свою жизнь он научился прощать и отпускать людей. Хмыкнув, Куко прикрыл глаза и широко улыбнулся, оголив зубы: — Хорошо. Идём. Ему действительно было с ним хорошо. Как со своей реликвией.