Моя светлая леди

      Канафейн стоял в строю и разглядывал арку портала. Заняться больше все равно было нечем, шевельнуться или даже скосить глаза он не рисковал, так что оставалось только рассматривать грубые камни, оплывшие по краям от воздействия неведомой силы, способной распахнуть проход между мирами.       Хоть как-то облагородить арку не спешили, хотя пришедшие с той стороны уверяли, что ничего с ней уже не случится. Но Матери боялись малейшего риска, и Канафейн их понимал. А потому пялился на гладкий-гладкий, будто отшлифованный камень, обрамленный оплавленной рамкой, и ждал. Ждал, пока она растает, распахнется — или как это будет выглядеть? — и оттуда шагнет та, ради которой он умрет. Так же, как и остальные в этом строю.       Их было две шеренги, таких обреченных. Достаточно умных, чтобы не наделать ошибок, достаточно бесполезных, чтобы не жалко было потерять, если то потребуется Матерям. Тех, кто будет служить Матерям чужого мира.       Портал засветился. Канафейн моргнул — он не понял, когда именно ловящий отблески немногочисленных светильников камень начал наливаться изнутри белесым. Или его затягивало, будто пленкой? Так или иначе, белое пятно разрасталось, и Канафейн невольно закрыл глаза, чтобы не превратиться в слепого ползуна.       Шаги чужаков звучали необычно. Они не привыкли тихо ступать по камню, опускали ногу, будто ждали, что под ступней окажется что-то менее надежное, замирали на мгновение, прежде чем уже более уверенно отойти в сторону. Канафейн рискнул взглянуть, едва приоткрыв глаза, и решил сначала: портал развалился на куски.       Все чужаки казались бледными силуэтами на фоне темной стены. Белая кожа, белые одежды. Только волосы странные — золотистые. И глаза — как драгоценные камни. Они проходили мимо строя, позволяя Канафейну немного разглядеть себя.       Мужчины, защитники, в непривычных, слишком громоздких доспехах. Движутся уверенно, но чуть скованно: чужая территория. Бойцы... Канафейн не мог оценить вот так вот, с полувзгляда — опыта не хватало. Но что сражаться умеют — это точно.       Женщины, Матери... Здесь он терялся, глядя на эти хрупкие фигуры. Где затаенная угроза, где ладонь, готовая опуститься на рукоять хлыста, где ленты одежд, изысканно перевивающие стан? Вместо них — струящиеся облака ткани, скрывающие от взгляда, спрятанные в рукавах кисти — и что еще, какая боль, грозящая дерзкому или неосторожному? Чужие Матери были непонятны, а оттого опасны вдвойне, хоть и выглядели откровенно слабыми. Канафейн вглядывался в отрешенно-застывшие лица, гадая, какой же достанется он.       Слова приветствия он слушал вполуха, строй вообще замер, почти не дыша. До этого-то дышали через раз, а уж теперь... «Пока не знаешь, что может разгневать новую Мать, лучше давать как можно меньше поводов» — эта простая истина была известна всем.       Повинуясь едва заметным жестам, мужчины выходили из строя, становясь на привычные места. Белая толпа потихоньку перемежалась темными пятнами. Когда пришла очередь Канафейна, он шагнул вперед, склонился в глубоком поклоне, успев рассмотреть две вещи, прежде чем очутиться за спиной Матери: ее молодость и золотые браслеты на руках, присобравшие рукава легкого платья.       Символы богов... Он достался жрице?..       

***

      Когда-то давно дроу жили под небом. Голубым, высоким небом. Канафейну не довелось побывать среди тех, кто поднимался на поверхность, проверить, есть ли она вообще еще, поверхность. Так что он про небо знал лишь с чужих слов и из рассказов учителей.       Следуя за своей Матерью, он гадал: странны ли пещеры чужакам так же, как для него самого мысль, что пространство может быть ничем не ограничено? Смущают ли их так же неосвещенные коридоры, встречающиеся на пути, как его бы смутила залитая светом поверхность?       Даже если и так, чужаки ничем свое отношение не высказывали. Они вообще казались невыразительными, блеклыми, из-за того, что в их движениях не было скрытой силы и угрозы. Двигайся так кто-то из своих, Канафейн бы презрительно прошел мимо: такие умирали первыми.       У чужаков нет опасностей, сопровождающих любого дроу на протяжении всей его жизни, сколь бы короткой она ни была? Если так, то ему стоит проявить особенную внимательность: одно дело интриги Матерей, другое — если чужаки ошибутся и погибнут без чьей-либо помощи. Это недопустимо. Чужаки должны жить — их смерть слишком легко может обернуться смертью для его народа.       Канафейн не был дураком и учителей всегда слушал внимательно. Если других молодых воинов не очень интересовало устройство мира за привычными его пределами, то Канафейн хорошо запомнил: где-то там, в немыслимой дали, над миром светит «солнце». И оно не одно такое, несущее жизнь и смерть живому. Где-то в еще большей, совершенно немыслимой дали с другим таким случилось что-то, что заставило его выплеснуться вовне, убивая все на своем пути.       В мыслях Канафейна это представлялось, как глубинная вибрация, идущая по камню все дальше и дальше, дальше и дальше, так далеко, что уже не понять, где случился удар — но, приложи ладонь к стене — и ощутишь, осознаешь случившееся. Как осознали его далекие предки, которых даже эта остаточная «вибрация» заставила искать спасения в глубинах, под надежной защитой камня.       Здесь был свой мир, здесь росли и умирали поколение за поколением, но потаенной мечтой многих было однажды вернуть себе поверхность. Не короткими редкими вылазками, лишь проверяя, осталось ли там хоть что-то, не пришла ли новая разрушительная волна. Вернуться туда насовсем, расселиться, сбросить с плеч Матерей необходимость соизмерять запасы еды и рождение новых воинов.       Чужаки стали обещанием. Обещанием воплотить однажды эту мечту. Чужаки жили на поверхности куда дольше, чужаки знали, как наблюдать за небом. Чужаки могли знать и еще что-то — иначе бы Матери не оценили встречу с ними так высоко.       Дело Канафейна было стоять за левым плечом Матери. За правым стоял защитник из чужаков, которого тоже нужно было контролировать — кто-то из таких уже успел влипнуть в неприятности, один — в буквальном смысле, умудрившись разозлить ездового паука. Хорошо, паук был отлично выдрессирован, и не стал атаковать, лишь опутав непонятную добычу паутиной. Но его Мать пока никаких опасных наклонностей не проявляла, хотя и попросила провести по дозволенным для чужаков местам. Смотрела по сторонам внимательным задумчивым взглядом, иногда негромко уточняла что-то непонятное — Канафейн так же негромко и по возможности подробно пояснял.       Возможно, сложись его жизнь иначе, Матери забрали бы его, обучили не как воина, а как кого-то из тех мужчин, что ценились за ум, а не за силу. Учителя, хранителя знаний... Увы, нашлись более достойные, но хоть сейчас интерес к окружающему пригодился, и Канафейн легко ориентировался что на грибной ферме, что среди выстланных паучьим шелком полок библиотеки, на которых лежали свитки того же паучьего шелка — или драгоценные, спасенные еще с поверхности книги.       Одну такую, хрупкую от древности, подошедший хранитель знаний осторожно развернул перед Матерью, какое-то время внимательно вглядывавшейся в испещрявшие страницы знаки старого языка. Интересно, что она хотела увидеть в них? Искала что-то знакомое?..       Может быть и нашла, кто их, чужаков, знает. Канафейну Мать точно ничего объяснять не собиралась, лишь кивнула хранителю и покинула библиотеку, рассеянно покручивая жреческие браслеты на запястьях. Первый жест, делавший из нее что-то более живое, нежели блеклую статуэтку.       Сославшись на усталость, Мать попросила отвести ее к месту отдыха, и вскоре Канафейн замер возле проема, ведущего в небольшую гостевую пещеру. Стоять в карауле было привычно, и он лениво размышлял об увиденном. Больше о чужаках в целом.       Странные они все-таки были, непонятные. Его Мать... Она не высказывала особенного удивления, лишь едва заметно кивала иногда, прикрывала глаза, будто соглашаясь со своими мыслями. Матери чужаков пытались заранее просчитать, как жил подземный народ? Или же... Или же для них было не впервой изучать таким образом чужие селения?       Захваченный этой мыслью, Канафейн уставился в стену напротив.       Если чужаки нашли их мир — а он, как и все, знал: это чужаки вышли из внезапно открывшегося портала, а не какие-то эксперименты Матерей увенчались успехом. Так вот, если чужаки нашли их мир — могли ли они найти другие? Где будет жить... кто-то? Такой же чужой и чуждый для них, нуждающийся в изучении, в понимании. Может быть, поэтому чужаки так легко и быстро выучили язык? Ведь с момента первой встречи до этого визита прошло лишь немногим больше одной паучьей кладки*.       Но если так... Чужаки не ограничены в ресурсах, они вообще не ограничены ни в чем! И... Канафейн едва сдержался, чтобы не оскалиться, выдавая свое состояние. Если так, то Матери сейчас в положении просящих. Как... унизительно. И страшно вдвойне: за упущенный шанс договора будут не просто убивать — о, фантазия Матерей будет воистину неисчерпаема.       Когда его Мать, отдохнув, вышла к трапезе, Канафейн уже снова был сосредоточен и собран. Для мыслей еще будет время, его задача — сделать все возможное, чтобы Мать была довольна. Превратиться в ее эхо, эхо шагов по мху, незаметное и не повторяющее, а предугадывающее любое желание. Стоя за спинкой ее стула, Канафейн размеренно дышал, внимательно отслеживая любой жест, любое слово. А за столом шел разговор: Матери, рассевшись вперемешку, неторопливо общались, обсуждая увиденное, спрашивая и получая ответы. Интригуя. Привычное зрелище, успокаивающее даже. Разве что его Мать...       Чуть прикрыв глаза, Канафейн вслушивался в голоса Матерей. Нет, не показалось. Он всегда лучше ориентировался на слух, тем более что глаза сейчас неприятно резал свет принесенных ради чужаков светильников. Да и не охватишь всего взглядом, как не заглянешь за следующий поворот туннеля, но вот слух не раз выручал в таких ситуациях.       Слух улавливал в мерном шелесте голосов подозрительные дробные нотки. Как скребет плохо закрепленная пластинка брони, неприятно выбиваясь из едва слышного шелеста паучьих лап, царапает, говорит, кто был сегодня небрежен. Его Мать... Неужели она не слышала эти царапающие нотки вокруг себя? Не слышала, как чуть иначе звучат голоса?       Нет, не слышала. Канафейн смотрел, как она обсуждает с соседкой особенности применения паучьего шелка в быту, и удивлялся: каким образом она дожила до такого возраста? Почему не попала в чужие сети раньше? Может быть, кто-то стоял за ее спиной в такие моменты, оберегая незримо?       Потому что, увлекшись разговором, Мать даже не взглянула на поставленное перед ней блюдо. А осторожно пропуская между пальцев край одеяний соседки — не обратила внимания, как другие обращаются с принесенными фруктами. И замерла, поняв свою оплошность.       На решение хватило меньше капли. В бою и быстрее думать приходилось.       — Позвольте, я помогу, светлая леди? — вежливо склонил голову он.       И, слава великой Тьме, Мать согласилась. Слава — потому что, когда он коснулся ножом округлого бока, вскрывая шкурку, оттуда выметнулось заостренное брюшко насекомого, впившись жалом ему в палец.       — Прошу прощения, светлая леди. Обычно урожай обрабатывают от вредителей, но встречаются устойчивые особи, — все тем же вежливым тоном пояснил Канафейн и одним глотком осушил снятый с пояса флакон, на поднятую бровь продолжив: — Ядовиты. Для нас — не смертельно.       А теперь — думай, думай Мать... Канафейн сказал достаточно, чтобы понимать: обратной дороги не будет, и вовсе не потому, что болит и дергает распухающий, даже несмотря на принятое противоядие, палец. Эта боль недолгая, пройдет через оборот-другой клепсидры.       Обратной дороги не будет, потому что он сейчас влез в интриги Матерей, которым зачем-то потребовалась смерть чужой жрицы. Канафейн успел заметить темную точку на боку фрукта. Успел заметить — и понять, что его в любом случае ждет смерть. Умрет Мать — убьют его, за недосмотр. Но если она выживет, то, возможно, у нее будет шанс вывернуться. А с ней спасется и тот, кто стоит за ее плечом.       Возможно.       

***

      Дождавшись разрешения Матери войти, Канафейн шагнул в пещеру. В принципе, ему нечего было бояться: новости он нес скорее хорошие. Но все равно пришлось одернуть себя, перестав едва заметно перебирать все еще остро ноющими пальцами. Дурная привычка, не стоит позволять ей закрепляться, пусть даже так легче отвлечься от боли.       — Матери отдают меня вам, светлая леди, пока вы не пожелаете покинуть пещеры, — склонив голову, сообщил он.       — О, вот как, — тихий выдох был единственной реакцией, но Канафейну его хватило.       По нему, по тому, как Мать отложила свиток, который изучала, по тому, как потянулась к браслету, он понял: думает. Прикидывает варианты. Пытается предположить, чем ей это грозит. Он видел: Мать умнее, чем хочет казаться, и там, за столом, она допустила ошибку лишь в силу незнания. Этим незнанием будут пользоваться и дальше. Кому-то из Матерей не нужна жрица. Возможно, дело в том, каким богам она служила? Или в чем-то еще?       Канафейн понимал, что ему так же не хватает информации. Что они оба осознают: его назначение — наказание. Прямая попытка избавиться от ставшего неудобным воина. И в то же время... В то же время это шанс выжить им обоим, если Мать сумеет по достоинству воспользоваться тем, кто уже один раз спас ей жизнь.       — Что ж, я принимаю подарок, — наконец едва заметно улыбнулась Мать.       — Какие будут приказы... — абсолютно искренне поклонился Канафейн. — ...моя светлая леди?