Время сжигать мосты

Эти земли интереса не представляли, а потому были едва изучены. Неплодородная даже по демоническим меркам земля промёрзла насквозь, останки некогда величественного горного хребта, который, как уверял Шан Цинхуа, в древности простирался здесь на тысячи ли, ныне щерились ледяными пещерами, осколками скал, кишели злобными тварями — теми, кого согнали сюда с прежних мест обитания хищники сильнее и злее. Твари были голодные, но мелкие и никчёмные, так что охота здесь не велась. Даже Цинхуа, одержимый идеей освоить и использовать каждый клочок земли, махнул рукой — обживать эти территории или прокладывать здесь торговые маршруты не было никакого толку. Потому, хоть эти земли и занимали приличную часть королевства, никакого интереса ни для нынешнего правителя, ни для Мобэй Цзюня или Ло Бинхэ, которому тот служил, они не представляли. До недавнего момента. К утру разведчики донесли, что в пещерах укрылся целый отряд южан, недобитых в последнем сражении. Истощённые и раненые, со всех сторон окружённые пустынными северными землями, они представляли собой до смешного лёгкую мишень. Можно было послать за ними солдат, но от лагеря до укрытия было не меньше трёх дней пути — потому Мобэй, не желающий давать противникам фору, заявил, что отправится в заброшенные земли сам. Ло Бинхэ давно не призывал его, и в тягомотном бездействии ему было скучно. Ни отправиться в людской мир, ни даже лагерь покинуть, пока не поступит приказ. Мобэй вконец обленился, чувствовал, что закостенел в этом подвешенном и зависимом положении, раздражался от любой ерунды — даже больше обычного. Не мешало бы размяться в серьёзной драке, но и такая, за неимением вариантов, была способна его развлечь. Он уже готов был создать портал, когда человек вдруг вцепился в его рукав. Потянул слабо — Мобэй и не заметил бы, если бы Цинхуа не бросился ему под ноги. Ленивая оплеуха отбросила человека на лёд; он болезненно охнул, но стон проглотил и поднялся на колени, тыльной стороной ладони спешно утирая с лица кровь. Мобэй никак не мог взять в толк, отчего человек столь никчёмен. Ведь столько лет таскался за своим повелителем, так почему держать лицо, хоть бы при посторонних, не умел до сих пор? Он весь задрожал и, поёжившись под пронизывающим ветром, некрасиво ссутулил плечи. Жалкое зрелище, с какой стороны ни глянь. Презрительный взгляд Цзюня обжёг холодом, вынудил человека отползти на коленях на расстояние шага. Не слишком далеко — чтобы в случае чего можно было, потянувшись к господину, вновь ухватиться за край его одежд. — Ес…сли п-позволите, — пролепетал Цинхуа пугливо, — мой король, разве есть нужда отправляться туда сейчас? Я хочу сказать, стоит ли вам марать руки? Это лишь жалкие б-б-беглецы, они ослаблены, идти им некуда — они и сами там с голоду п-п… Мобэй отвесил ему пинок. Совсем слабый, лишь для острастки — но человек всхлипнул и замолчал. Ладонями упёрся в лёд и голову опустил, не решаясь больше поднимать взгляд. — Говори нормально или вовсе не раскрывай рта, — бросил Мобэй. Посмотрел на неловко скорчившуюся у своих ног фигуру и усилием воли подавил обжигающий жар в груди. Тогда не осталось ничего, кроме раздражения — глухого и притупленного привычкой. — Чего лепечешь? — Трудно языком в-ворочать — уж больно здесь холодно, — клацнул зубами Цинхуа. — Но это неважно! Важно то, что вам следует ос-статься в лагере! — Боишься за свою шкуру? — хмыкнул Мобэй. Цинхуа вздохнул как-то досадливо, мотнул головой, но ответить не успел — Мобэй отсёк, не трудясь убрать из голоса пренебрежительные нотки: — Можешь не трудиться — я тебя с собой не беру. Только и будешь знать, что путаться под ногами. — Да послушайте же меня! Под тяжёлым взглядом Цинхуа осёкся и попытался сменить выражение лица. Получилось, хоть и не сразу. Лжец. Руки, спокойно лежащие на бёдрах, на секунду стиснулись в кулаки — а потом разжались, и сталь в голосе уже не звенела. Опустилась напряжённая линия плеч, взгляд, острый и на мгновение обжёгший того, кто огонь не терпел, скрылся за ресницами. Обернулся хорошо знакомой подобострастной мягкостью; Цинхуа сделал глубокий вдох и снова кинулся в спор: — Я просто… хотел сказать, и вы уж простите мне мою дерзость — вам в тех землях делать нечего! Разве эти беглецы достойны вашего внимания? Они не птицы вашего полёта! Уж лучше п-пошлите кого-нибудь вместо себя, а вам не следует… Думал, его повелитель ничего не заметит? Но Мобэй Цзюнь терпеть такое не собирался. Цинхуа даже отстраниться не успел, когда Мобэй сгрёб его за ворот и подтянул ближе. От давления на горло дыхание перехватило. Слабые пальцы бессознательно царапнули демона по руке, но сразу обмякли. Шан Цинхуа хорошо изучил его привычки — долго колотить того, кто сносил всё покорно и даже не пытался сопротивляться, королю было противно, и уж кто, а он знал это лучше прочих. — Указывать мне вздумал? — Да как бы я посмел! — хрипло воскликнул человек. — Вы… вы только не злитесь — я просто знаю, что вам нельзя туда отправляться! Мобэй, поразмыслив чуть, разжал пальцы. Цинхуа неловко приземлился на колено и поспешил отползти подальше. — Знаешь, — повторил Мобэй таким тоном, что по спине прошло холодной дрожью. — И откуда же? О, Шан Цинхуа часто… знал. И это было одним из множества поводов не доверять ему. Нередко информация, которую ему неоткуда было знать, оказывалась верна и полезна, однако за все эти годы он ни разу не назвал источник. Был ли у него информатор? Но кто? И почему человек держал его имя и сам факт существования втайне? Однажды Мобэй избил его до полусмерти, но Цинхуа продолжал твердить, даже захлёбываясь собственной кровью: это лишь интуиция, дурные предчувствия, слухи, расчёт. Что угодно, кроме правды. Иногда казалось, будто существовало в этом мире что-то, чего Шан Цинхуа боялся даже сильнее, чем своего сурового короля. Мобэй Цзюнь ненавидел это. Ненавидел это подозрение. Даже саму мысль об этом — и ту ненавидел нестерпимо. — Я… слышал, — завидев недоброе в его взгляде, человек крупно сглотнул. — Слышал, там завелась парочка тварей крупнее обычного. Их… видели… да, именно так, их заметили разведчики, только вот их имён не припомню, хоть убейте! Но они говорили, что пара ледяных драконов свила там гнездо. Уверен, тех беглецов, которых вы вознамерились искать, уже давно сожрали! Говорят, эти драконы ждут, когда вылупятся детёныши, а потому с особым рвением будут защищать территорию. Мобэй презрительно усмехнулся. — Идиотские слухи, — бросил он. — Все знают, что драконы давным-давно перебрались к людям и до единого были перебиты. — А если эти двое сумели выжить? Скажем… впали в спячку на пару-тройку столетий в какой-нибудь особо глубокой пещере, каких там множество, и пропустили период миграции? Мой король, если это так, вы будете в смертельной опасности — драконам не страшны ваши атаки, ведь они порождены вашей родной стихией! Но яд на их чешуе, клыках и когтях запросто может вам навредить: видите ли, он чрезвычайно токсичен, в больших количествах даже вас, как бы сильны вы ни были, способен убить. Я… читал об этом. В одной книге… неважно! Важно то, что даже шрамы после него невозможно вывести никакими способами! И, кроме того… Не желая дальше выслушивать этот бред, Мобэй резко взмахнул рукой. Огонь в груди совсем разгорелся, и терпеть это дальше было невыносимо. Вложенная в движение духовная сила вспорола пространство, воздух вокруг задрожал. Перед ним открылся проход, целые сотни ли искусно сжавший в единственный шаг. Шан Цинхуа за его спиной с неожиданным отчаянием в голосе крикнул: — Да чтоб меня! Прошу, мой король, просто поверьте мне! Вы же знаете, я бы не стал впустую трепать языком, если бы не был уверен, я… Мобэй, не слушая, просто шагнул вперёд. И лишь в последний миг ощутил, как человека, судорожно ухватившегося за край его одежд, втягивает в портал вслед за ним.

***

Чувство гордости Мобэй Цзюня являлось субстанцией чрезвычайно хрупкой. Шан Цинхуа знал это лучше кого-либо в трёх мирах: с одной стороны, на правах непосредственного создателя, с другой — с позиции человека, долгие годы терпящего побочные эффекты этой самой гордости, которую можно было уязвить, просто подышав в её сторону. Следовало признать — его любимый персонаж был чрезвычайно хорош собой, но, как и многие в этом романе, отчаянно нуждался в услугах психотерапевта. Или капитальной встряске мозгов. Когда-то Шан Цинхуа надеялся, что затянувшийся пубертатный период однажды закончится и вздорный демон под его заботливым руководством вызреет во что-то приличное: чуть менее заносчивое, более чуткое и, пожалуйста, пожалуйста — не щерящееся иглами по двадцать раз на дню, будто какой-нибудь больной бешенством дикобраз. О, эти сладкие грёзы. Но его король вырос, и Цинхуа с болью в сердце вынужден был признать три вещи, что поставили жирный крест на всех его мечтах о беззаботном, полном блаженной неги сосуществовании: — проблемы Цзюня возрастом не решались; — как наставник он оказался даже бездарнее своего собрата по несчастью. А тот, на минуточку, ухитрился воспитать из безусловного альфа-самца всего произведения трагикомичное голубое чудовище, которое теперь — и это вместо развлечений в гареме, героических деяний, захвата всех доступных и недоступных миров! — денно и нощно проливало слёзы над его бездыханным телом (браво, Шэнь Цинцю, просто браво); — характер у Мобэй Цзюня вышел ещё хуже оригинального персонажа. Присягнув Ло Бинхэ, он должен был самую малость присмиреть — в конце концов, настоящий Бинхэ был высококлассным специалистом в надирании задниц при малейших признаках непокорности, а Мобэй действительно нуждался в хорошей трёпке. Шан Цинхуа и абсолютная безнаказанность страшно его избаловали. Всыпать бы этому засранцу ремня — да только нынешний Ло Бинхэ был слишком занят страданиями, пестованием учительского трупа и кулинарией, чтобы тратить время на воспитание подчинённых. Браво, Шэнь Цинцю. Иногда Цинхуа думал, что с него хватит. Подсчитывал накопленные баллы, продумывал пути отступления. Размер штрафа за выход из игры, который обозначила Система, был большим, но вполне подъёмным — в конце концов, он уже закончил свою сюжетную арку. Будь он настоящим Шан Цинхуа, он умер бы годы назад. От руки своего короля, между прочим, так что сейчас мешало ему бросить всё и сбежать? Мобэй ему не доверял. Мобэй никому не доверял, но ему — особенно, а сердце Цинхуа, между прочим, было не из камня, и он соврал бы самому себе, если бы сказал, что это вовсе не задевает его чувства. Задевало, да ещё как. Пуще постоянных побоев и уязвлённой гордости, которую он без особых моральных терзаний до поры до времени сунул куда подальше. Разве он заслужил такое обращение? Чёрта с два! Если уж на то пошло, в своей роли Цинхуа был безупречен — среди сотен и сотен второстепенных персонажей, окружавших повелителя, ему единственному было не всё равно. Он заботился, опекал, пытался подружиться, пытался втемяшить правильные идеи в эту красивую и дурную голову. Он был рядом, поддерживал, восхищался любым его успехам, как родной отец его короля не сумел бы и под страхом смерти. Да этот Цзюнь молиться на него должен! Но что он получает в итоге? Его король за всю его преданность и годы службы не дал бы ломаного гроша, так что и не удивился бы, если бы одним прекрасным утром не обнаружил бы Цинхуа подле себя. Наверное, поленился бы даже кинуться в погоню, так что от его неудачливого создателя, вздумай он дать дёру, требовалось бы только придумать новое имя, уехать как можно дальше и больше никогда не попадаться демону на глаза. Он зажил бы счастливо, спокойно и сыто. Где-нибудь на юге, где даже зимой снега не сыщешь. Применил бы знания из прошлой жизни, чтобы сколотить состояние, достаточное, чтобы ни в чём не нуждаться, но привлекать к себе не слишком много внимания, полюбил бы женщину — самую мягкую и покладистую, с ласковой улыбкой. Она была бы с ним добра, не обламывалась бы говорить слова вроде «будь так любезен», «пожалуйста» или даже, подумать только, «спасибо» (не то, что некоторые, правда ведь, мой король?). Она целовала бы его перед сном, готовила бы ему лапшу, хвалила бы его и ни разу, ни разу не подняла бы на него руку. От одной только мысли о подобной жизни у Цинхуа ком вставал в горле. По ночам он нередко пустым взглядом смотрел в потолок — или на небо, в котором не было звёзд, если Мобэй в очередной раз вышвыривал его вон, — кутался в тоненькое одеяло, отчаянно мёрз и мысленно зависал над диалоговым окном Системы. Запустить квест «Один большой побег»? Да или да? (Да. Точно да!) Разумеется. Цинхуа закрывал глаза, чертыхался себе под нос и сворачивал предложение, думая: не сегодня. Он ещё не закончил дела — в накопившихся отчётах, письмах, докладах Мобэй вовек без него не разберётся. И он почти договорился о новом канале поставок из царства людей — некоторые торговцы не гнушались сотрудничать с демонами, если переговоры велись человеком. И посадки на внутреннем дворе поместья Мобэя Цзюня скоро должны были дать первый урожай, а ведь он столько сил, физических и духовных, потратил, чтобы земные растения прижились в мёрзлой почве, под тусклым светом здешнего ледяного солнца! Уходить было рано. Шан Цинхуа представлял, как потемнеет лицом повелитель, как его всего перекосит от ярости, когда он не отыщет рядом верного слугу, и должен был чувствовать от этой мысли злорадное удовлетворение — но лишь треклятый ком в горле становился горше. Мобэй был избалованным, заносчивым, высокомерным ублюдком — факт. Он совершенно не ценил добра, в упор его не различал, потому как сам умел только запугивать, угрожать и брать желаемое силой. Дурень как есть. Кошмарный и безнадёжный. И кто, кроме Шан Цинхуа, сможет его такого терпеть? Кого он подпустит к себе, если его покинут — снова? Если Цинхуа сбежит и докажет тем самым, что рядом с ним находиться можно только из страха? Мобэй это, безусловно, заслужил. Он совсем его не жалел, и иногда отдувающийся за все его вспышки дурного настроения Цинхуа чувствовал себя подушечкой для иголок, истыканной так, что уже не осталось живого места — и за себя становилось так обидно, что слёзы на глаза наворачивались. Пускай ответственность за непростое детство и принесённую из него охапку травм, за отсутствие мало-мальского воспитания, за ущербную социализацию отчасти лежала на авторе, безжалостном к любимому персонажу — Мобэй Цзюнь даже не пытался. И всё-таки Цинхуа, создавший его и понимающий — от извечной надменной мины до бескрайнего одиночества, — так и не смог заставить себя уйти. Не из чувства вины даже, не из ответственности. Просто он единственный в целом свете знал, что иглы, выпущенные наружу, изнутри ранят его короля гораздо сильнее.

***

Из-за Шан Цинхуа, вцепившегося в подол его одежд, впечатляющего появления, к каким привык демон, не получилось. Потеряв равновесие, они кубарем вывалились из портала. Цинхуа ловко увернулся от мстительного пинка, поднялся на ноги и поспешил оглядеться по сторонам. — Идиот! — зарычал на него Мобэй. — Да как ты посмел... — Простите за неудобства, мой король! Но здесь слишком опасно: я не мог отпустить вас одного, — Цинхуа, улыбнувшись виновато, пожал плечами. Мобэй Цзюнь в ответ лишь помрачнел: — Будто ты в момент опасности на что-то годен! — Вовсе нет, — хмыкнул Шан Цинхуа. — Но, в таком случае, почему бы нам не вернуться? Сами знаете, Ло Бинхэ не откажет в помощи, если вы доложите об угрозе. — Чушь, — Мобэй презрительно скривился и отвернулся от него. Значит, всё ещё не поверил. Цинхуа неслышно вздохнул — другого ответа он и не ждал. Вокруг было… заурядно. Лёд, снег, скалы, куда ни плюнь. Унылый пейзаж, но унылость — это ведь неплохо, так? Куда как лучше здоровенных и свирепых драконов, намеревающихся порвать незваных гостей на клочки. Появление драконов в сюжете было очередным эпизодом для демонстрации крутости главного героя. В оригинальной истории Мобэй направил за вражеским отрядом добрый десяток солдат и, когда те пропали без вести, почуял неладное и позвал на подмогу Ло Бинхэ. Вдвоём они сумели победить чудовищ, вот только помощи от верного генерала было немного. Его ледяные атаки против созданий той же стихии успеха не возымели, и он был вынужден выполнять отвлекающие манёвры, пока главный герой, как обычно, геройствовал за десятерых. Цинхуа, как правило, не запоминал детали подобных проходных глав — уж больно много он их плодил, чтобы забивать голову ерундой, — но этот эпизод вспомнил сразу, как только услышал про беглецов в этих землях и сопоставил временные отрезки. В том сражении Мобэй, к слову, был серьёзно ранен. Шрамы так и не зажили — помнится, Цинхуа исписал целых четыре страницы, описывая, как глубокие борозды когтей вспарывали безупречную грудь. От сильного плеча наискось к бедру. В том эпизоде Мобэй Цзюнь долго рассматривал шрамы, стоя перед зеркалом. Цинхуа начал писать и не сумел остановиться — о том, как ладонь демона неспешно скользила по груди и по идеальному, твёрдому, с красиво очерченными кубиками животу. И как он, продолжая изучать ранение, приспустил штаны, и без того низко сидящие на узких, сильных бёдрах… Тот эпизод, конечно же, пришлось вырезать. Читатели глубоко гетеросексуального гаремного романа подобные лирические отступления не оценили бы, но Цинхуа всё равно получил глубокое удовлетворение — от самого факта его создания. Здравый смысл подсказывал, что на сей раз одними шрамами его король мог не отделаться. И, если он не вмешается, соблазнительно трогать себя перед зеркалом будет некому. И какого чёрта Мобэй вздумал идти сюда в одиночку? Разве он не должен был сначала послать отряд? Цинхуа стиснул зубы. Да его же сожрут и не подавятся! И правильно сделают! Будет знать, как не слушать его советов… Мысль он не додумал. Тяжёлая оплеуха с ног не сбила, но во рту от неё появился вкус крови. — Отомри уже, — одёрнул его Мобэй. Он глядел зло, но по нему видно было, что он чем-то встревожен. Потому и злится — наверняка уже ощутил присутствие древних тварей, хотя горизонт пока что был чист. Цинхуа даже пытаться не стал сканировать местность. Его духовное развитие никогда не было впечатляющим, а длительное пребывание в царстве демонов и вовсе исчерпало запасы сил. Те пополнялись слишком уж медленно, а тратились регулярно — во избежание бесславной кончины от холода, голода и постоянного недосыпа. Взволнованный не меньше и потому не особо следящий за языком, в ответ Цинхуа позволил себе толику яда: — Знаете, мне бы не пришлось сейчас утомлять вас своим присутствием, господин, если бы вы не имели привычки уходить, не дослушав. — Мне нет дела до твоих выдумок. Сказал, как отрезал. Цинхуа и бровью не повёл — он точно знал, что Мобэй, пусть даже успевший почуять опасность, ни за что не признает свою ошибку. Слишком уж горделивый и упрямый. По той же причине он не вернётся сейчас за подмогой, так что справляться придётся своими силами. — Драконов двое, — произнёс он, собравшись с мыслями, — но нападать они будут поодиночке. Драконицы яростнее и сильнее, поэтому, обнаружив чужаков на своей территории, именно они выходят на охоту. Самец остаётся в пещере, где охраняет детёнышей, и оставляет кладку только в случае гибели партнёрши — сражаться с ним будет проще, если только вы не будете слишком измотаны предыдущей схваткой. Мобэй обернулся на него, и теперь в его взгляде отчётливо читалось удивление. — Я много читаю, — поспешил оправдаться Цинхуа. — Надеюсь, вы помните, что я говорил про яд на когтях и клыках? Лучше не давайте им себя цапнуть — у меня целительских навыков нет, так что, случись что, я вас не откачаю. Ещё шкура у этих тварей прочная, словно броня, и поверх покрыта ледяным панцирем. Для ваших атак они практически неуязвимы, разве что удастся снести им голову — но это, сами понимаете, сомнительно, учитывая размеры… Мобэй на него больше не смотрел, но его спина определённо выглядела… напряжённой. Если бы спины умели передавать эмоции, эта всем своим видом выражала бы крайнее беспокойство. — Может, мне стоит вырвать тебе язык, чтобы ты прекратил болтать? — раздражённо бросил демон через плечо. — Да-да, — Цинхуа незаметно для него закатил глаза. — Я зря треплю языком и всё выдумываю, я сам — мусор, только и умею, что путаться под ногами, и одним своим видом раздражаю ваше сиятельство. Повторите всё это, когда тварь пяти чжанов в высоту попробует вас сожрать. Он не видел лица своего господина, но по голосу понял, что тот ухмыльнулся: — У меня будет фора, если позволить убить тебя первым. — О, так теперь вы мне верите? Мобэй не ответил. Помолчал немного, весомо и мрачно, потом вдруг сказал невпопад: — Раз сам за мной увязался — не жди, что буду тебя защищать. Шан Цинхуа улыбнулся. — Я никогда этого не жду, — справедливо заметил он, — но вы всегда это делаете. — Раньше, — холодно бросил Мобэй, — в этом был смысл. В то время тебя ещё можно было использовать. — Разве сейчас я бесполезен? — всё ещё улыбаясь, заметил Цинхуа. — Кроме того, мой король, неужто за все эти годы мы с вами не сблизились достаточно, чтобы… — Нет. От его короткого ответа воздух будто стал ещё холоднее. Цинхуа ничего не сказал — привычно проглотил обиду, как делал это всегда. Улыбка на его лице, расцветшая было, угасла. Значит, прикрывать его спину Мобэй не станет. Ладно, пусть так! Шан Цинхуа примерно представлял, что делать, когда дело дойдёт до драки. У драконов было слабое место. Ло Бинхэ обнаружил его, бдительно наблюдая за чудовищами в сражении, но автор произведения, безусловно, имел некоторые преимущества даже перед несравненным главным героем. Например, ему не нужно было вступать в битву, чтобы выведывать чужие слабости. Он знал их наперёд. Он, в конце концов, сам же их и придумывал! …Искать драконов пришлось недолго. Сначала на пути им встретилась ледяная глыба, прозрачная, будто стекло, определённо не природного происхождения. Подобную мог бы создать Мобэй Цзюнь, хоть и предпочитал сражаться ледяными стрелами и осколками, маневренными, острыми, как кинжалы. Описывая драконов в романе, Цинхуа не особо задумывался, какие внутренние процессы позволяют этим тварям в неограниченном количестве изрыгать воду, за долю секунды обращающуюся разящим льдом — и теперь однозначно об этом жалел. Одно дело писать о подобном, совсем другое — понимать, что с этим тебе очень скоро придётся драться, а ты с трудом представляешь даже, где для этих чудовищ пролегают границы возможного. Беглецы-южане обнаружились дальше. Трое демонов застыли в одной ледяной глыбе, другая ещё двоих заморозила прямо в прыжке. От нескольких остались только подтёки крови да мечи, искорёженные, будто пожёваные — но какие зубы могли так безжалостно смять зачарованную сталь? Лицо Мобэя мрачнело с каждым найденным мертвецом; тем не менее, он лишь скривился, когда Шан Цинхуа дрожащим голосом предложил: — Вашей целью было обнаружить противников и добить. Мы их отыскали, и они определённо мертвы. Так может, нам следует… — Заткнись, — отрезал Мобэй. Голос его при этом стал на пару тонов выше. Тревожный знак. «Эй, Система, — мысленно позвал Цинхуа, — если в этой сцене я заменю Ло Бинхэ, завалю драконов и спасу этого неблагодарного засранца, сколько баллов я получу? Надеюсь, не меньше тысячи, потому что это будет буквально самой крутой вещью, которая происходила с сюжетом за последние лет десять». Система вопрос проигнорировала. То ли не поверила в серьёзность его задумки, то ли вовсе не рассматривала возможность успеха. Цинхуа, в общем и целом, был с ней солидарен — его чрезмерно развитое чувство самосохранения сейчас так и надрывалось криком, — но комментировать это не стал. Раздавшийся совсем близко утробный драконий рёв, от которого под ногами задрожала земля, всё сказал за него.

***

Услышав рёв, Мобэй подобрался, в любую секунду готовый кинуться в битву. Человек предлагал позвать на помощь — но это было делом принципа. Пускай он присягнул Ло Бинхэ и не гнался за царствованием, это были его родовые земли. Он был здесь сильнее всех. Он не испугается каких-то жалких тварей, веками трусливо ютившихся в его пещерах, на его территории. Если в своё время даже люди, жалкие заклинатели, перебили весь драконий род, с чего бы ему, Мобэй Цзюню, с легкостью не прикончить всего двоих? Побелевший от страха, Шан Цинхуа достал меч из ножен. Лишённый стабильного потока духовных сил, тот выглядел дрянной железякой — таким и дров не нарубить, не то что сражаться всерьёз. Мобэй хотел сказать человеку, чтобы спрятался в углублениях ближайших скал и под руку не лез, уже повернулся даже — но промолчал. Ему… всё равно, что случится. Всё равно. Плевать (даже если нет — он сумеет сделать вид, ведь Цинхуа научил его многому, особенно — лгать). Ему до человека нет никакого дела. Разве он не найдёт себе другого слугу, если этого не станет? А умереть в бою со своим господином — большая честь. Кроме того, Цинхуа расторопный и быстрый, когда дело заходит о сохранении его жалкой жизни — он точно сумеет отвлечь дракона, чтобы у Цзюня была фора для атаки. Только у Шан Цинхуа, видно, были другие планы. Мобэй недоуменно нахмурился, когда человек, стиснув зубы, лезвием меча глубоко полоснул себя по запястью. На лёд и снег брызнула кровь. Зажмурившись на пару секунд, Цинхуа с трудом перевёл дыхание и окровавленной ладонью провёл по своему лицу. По одеждам, здоровой руке. — Зачем ты… — начал было Мобэй, но Цинхуа уже шагнул к нему. — Человеческая кровь для подобных созданий — страшный яд, — объяснил он чуть севшим — от боли или от страха — голосом. — При попадании на слизистую действует почти мгновенно, так что они чуют людей издалека и убивают на расстоянии. А вот демоны, напротив, их излюбленная закуска, так что их в первую очередь стараются сожрать. Я бы мог подобраться ближе, если бы… Я хочу сказать… Он почему-то зарделся. Кажется, прикусил щёку с внутренней стороны. Мобэй ощутил движение чего-то очень крупного в одной из пещер, вход в которую виднелся в скале в десятке чжаней от них, но что-то странное, незнакомое в лице Шан Цинхуа будто притягивало его взгляд, отвлекало — так, что не оторваться. — Что ты задумал? — с подозрением спросил он. И Цинхуа решился — судорожно втянул воздух, будто собрался броситься в омут с головой, и подошёл совсем близко. — Убьёте меня позже. Когда оба выживем, ладно? — не слишком воодушевлённо попросил он. А потом потянулся вперёд и неуклюже ткнулся поцелуем в губы своего господина. Мобэй будто закостенел. Чувствуя, как язык человека настойчиво толкается в его рот, как слабые пальцы сминают ткань на плечах, не сумел даже оттолкнуть. Такое с ним происходило впервые — как мог он предположить, что именно Шан Цинхуа, до дрожи его боящийся, будет тем, кто осмелится?.. Когда он сумел собрать мысли в кучу, дракон уже наполовину вылез из пещеры. Шан Цинхуа отстранился, с непонятной нежностью, очевидной настолько же, насколько неуместной, улыбнулся демону, посмотрев в глаза — и, обнажив меч, первый кинулся в бой.

***

Всё произошло очень быстро. Целовать Мобэя было даже страшнее, чем драться, потому что Шан Цинхуа не был уверен, что его господин прямо здесь не сломает ему за дерзость обе ноги и руки в придачу, так, что весь план полетит к чертям. А план был простой. В его романе Ло Бинхэ воспользовался своей природой полукровки, чтобы яд, каковым являлась его кровь, попал дракону в глаза. Его человеческая половина вынуждала чудовищ отступать и бить на расстоянии, но демоническая составляющая, напротив, приманивала ближе. В итоге он сумел подойти вплотную и ранил себя, после чего с лёгкостью прикончил отравленных тварей. Но у Шан Цинхуа таких возможностей не было — пускай даже последние месяцы он безвылазно проводил в этом царстве, едва ли чудовища с обострённым чутьём могли посчитать его представителем демонического рода. К счастью, один из демонов — чистокровный, к тому же, — очень кстати оказался под рукой. Если бы было больше времени, Шан Цинхуа мог бы попросить о глотке его крови, которой и без того в своё время напился достаточно, или заимствовании небольшого количества духовных сил, но в текущих условиях приходилось… импровизировать. К слову, духовные силы он всё же черпнул, не удержавшись — совсем немного, так, что Мобэй наверняка не заметил. О, его королю было не до того. Сейчас он наверняка был так озадачен! Целовать его было страшно, но до безумия волнительно, и почему-то Цинхуа хорошо запомнил каждую деталь, каждый ничтожный момент этого вынужденного поцелуя — то, что губы, которые, как он думал, должны были обжигать холодом, оказались тёплыми и мягкими, а плечи под его ладонями, напротив, были твёрже стали. И что Мобэй удивлённо, беспомощно выдохнул, когда Цинхуа с бесстыдством запустил язык ему в рот. Ну, кто бы знал, что его суровый, великий, ужасный — и прочее, прочее, прочее по списку — повелитель способен издавать такие очаровательные звуки? Боже. Его король точно его прикончит. В смысле, если драконица не сделает это раньше. Шан Цинхуа совсем не собирался умирать, но вся его затея определённо попахивала суицидальными настроениями. Если так, подумал он, ухмыльнувшись, то ему, по крайней мере, удалось обзавестись исключительно ценными предсмертными воспоминаниями. Взятых у демона духовных сил хватило, чтобы на мече с лёгкостью взмыть в небо. Раненая ладонь пульсировала от боли, но он без жалости надавил на порез, чтобы кровь потекла сильнее. Шан Цинхуа не тешил себя надеждой, будто сумеет пробить и ледяной панцирь, и броню драконицы. Теперь, когда он воочию видел её габариты и дубовую шкуру, было очевидно, что затея эта провальная, и действовать нужно хитрее. Пасть — клыкастая, ядовитая и за один выдох способная навсегда вморозить его в глыбу льда, как вариант тоже отпадала. Залить в неё кровь можно было только с бесплатным приложением в виде всего остального тела, а быть проглоченным огромным древним чудовищем в список желаний Шан Цинхуа не входило точно. Оставались глаза. Набрав скорость, Шан Цинхуа молнией кинулся к уродливой драконьей морде, вильнул в сторону, уклоняясь от безжалостного ледяного потока — тот был направлен прямо на него, но в итоге зацепил лишь руку, которую обморозил и осколками ободрал в кровь. Холод был таким жгучим, что притупил боль, и та не свела с ума, хоть и ослепила его. Он бы не уклонился от второго удара, но, судя по всему, в схватку вступил Мобэй, потому что драконица взревела ещё яростней прежнего и отвлеклась от человека, чей запах, пугающий и манящий одновременно, сбивал её с толку. Безусловно, Мобэй Цзюнь, пахнущий лучше и потенциально куда более опасный для неё и детёнышей, виделся ей целью куда привлекательнее. Шан Цинхуа прекрасно её понимал. Она развернулась и взмахнула кожистыми крыльями — расколотый лёд от них брызнул во все стороны, а поднявшийся вихрь сбил Шан Цинхуа с меча. К счастью, его план пока что работал, потому что приземлиться получилось прямиком к этой твари на морду. Правая нога при падении отвратительно хрустнула, вспыхнула страшной болью, но это уже не имело значения. Окровавленными пальцами Цинхуа с силой зацепился за чешую, потянул себя выше — к ближайшему глазу, бледно-голубому, почти прозрачному — будто лёд с вмёрзшим в него узким, как у змеи, зрачком. Он намеревался, недолго думая, нанести удар раненой рукой, вложив в это столько духовных сил, чтобы точно раздавить глазное яблоко и обеспечить попадание своей крови внутрь. Но в последний момент драконица с силой тряхнула мордой. Цинхуа сорвался вниз, полетел и лишь чудом вновь зацепился за первую попавшуюся под руку опору, не разглядев даже, что сумел ухватить. Ему показалось, будто далеко внизу кто-то отчаянно прокричал его имя. Видно, почудилось — сейчас там был только его король, а тот бы точно не стал звать его… так. Вообще не стал бы звать его. Задыхаясь невиданной прежде болью, но едва помня себя от всплеска адреналина, от близости цели, Цинхуа повис на одной руке, а той, что была разодрана льдом, неловко сложил печать. Перехватив подлетевший меч, он ещё больше перепачкал лезвие в крови — и, хотя теперь оружие так и норовило выскользнуть из ослабленной хватки, так было даже лучше. Он вонзил окровавленный меч во что-то мерзкое, бледно-серое, но податливое и мягкое перед собой, и драконица издала полный страдания рёв. Она будто бы задохнулась в момент, когда Шан Цинхуа ожидал ледяного выдоха, сделавшего бы его героический поступок героизмом посмертным. Но тварь лишь ревела — и звук этот был слишком близко и слишком громко. Он глушил, дезориентировал, почти разорвал его несчастные барабанные перепонки. И всё же он затихал. Тварь, отравленная, быстро слабела. Потом драконица начала падать, и он упал вместе с ней.

***

Человек, видно, считал, будто он ничего не замечает в упор. Мобэй и впрямь хотел не замечать, потому что с тех самым пор, как заметил, жизнь его превратилась в сущее проклятие, состоящее из нервов, злости на себя, злости на него и чего-то жгучего, больного внутри. Иногда казалось — в груди разгорается пламя. Как огненный цветок, который обжигает его, не терпящего тепла, от которого ледяное сердце тает, горит. Иногда огонь достигал лица — когда Шан Цинхуа смеялся с ним беззаботно и весело, как, наверное, мог бы смеяться с другом, или вставал на колени — как Мобэй не позволит ему встать ни перед кем ещё. Иногда — низа живота. Такое случалось, когда Цинхуа прислуживал ему во время купания, тёплыми и мягкими руками касался голой кожи, расчёсывал влажные волосы. Когда, замёрзнув, кутался в его плащ, безразмерно ему большой. Когда смотрел украдкой таким любующимся взглядом, что сердце, сгорающее, хотелось вырвать у себя из груди и насилу всучить ему в руки. Это чувство было страшным и бесконтрольным. Мобэй едва удерживал его в узде, потому что чувствовал — за ним крылась слабость, а за слабостью, как он знал наверняка, по пятам неизменно ступало предательство. Оказалось, что он вполне способен игнорировать ненавистное солнце, горящее в нём. Способен смотреть, как раньше, бить, как раньше (никогда — в полную силу, но так, чтобы продолжал бояться, чтобы и не думал предать) и никогда не любоваться улыбкой — тем солнцем, что обжигало даже больнее собственного и земного. Несмотря ни на что, Шан Цинхуа продолжал улыбаться ему — а Мобэй в ответ презрительно кривил рот. Лжец. Всего лишь лжец, со всеми своими улыбками, взглядами, клятвами. Мобэй ненавидел лжецов (будто бы сам не лгал) — а потому и человека, наверное, ненавидел тоже. Его напускное дало трещину лишь однажды. Два месяца назад, когда Шан Цинхуа едва его не оставил. В последние дни он был очень слаб. Весь дрожал, трясущимися руками не мог удержать ни меча, ни палочек для еды. Цвет лица был… нездоровый. В смысле, ещё хуже обычного. Разглядывая его, Мобэй хмурился едва уловимо. Тревожные признаки он замечал и раньше, но не считал их заслуживающими внимания. Думал: пусть человек терпит — даже его скудных духовных сил должно быть достаточно, чтобы не замёрзнуть насмерть. И Цинхуа терпел, но с тех пор, как пару недель назад они разбили лагерь в этих землях, самых мёрзлых во всём регионе, начал регулярно жаловаться на холод. Вечно жался к своему господину, присутствие которого смягчало морозную стылость, будто в рукава ловило жалящие ледяные ветры — даже когда тот в раздражении, неспособный больше терпеть, гнал его прочь. Кожа Цинхуа, прежде вызолоченная солнцем земного мира и румянцем вспыхивающая в минуты смущения, постепенно выцветала, пока совсем не утратила краску. Разбитые губы на его лице, исхудалом и бледном до нездоровой серости, были росчерком алой туши на выбеленном холсте. Будто кровь на снегу. Пожалуй, это было бы даже красиво, как по-своему красив был сам человек, если бы он умел держать себя хоть с толикой достоинства. Вот только чувства собственного достоинства Шан Цинхуа был лишён. В нём не было ни гордости, ни отваги — одна только трусость да изворотливый ум. И Мобэй каждый раз не позволял себе обманываться ни редкими и до странного притягательными улыбками, на которые так хотелось смотреть, ни льстивыми речами, которые так хотелось слушать, зная: преданность такого человека — пустой звук. Цинхуа непременно попытается ударить его в спину, как только представится удобный момент. Он сделает это, рано или поздно, если только Мобэй не ударит первым. Потому что доверять нельзя никому, но тем, кто подобрался так близко, кто умеет улыбаться так красиво и говорить сладко — тем нельзя доверять особенно. Потому Мобэй не мог повернуться спиной. Не мог перестать врать, хоть и потушить пламя не мог тоже, сколько бы ледяной брони ни наращивал поверх. Потому только и ждал дня, когда его слуга перестанет быть полезен ему, чтобы, наконец, сломать тонкую шею одним движением сильных рук. Выбросить, как выбрасывают ненужный мусор. Найти другого слугу, который будет сильнее и проще — с которым не будет нужды врать, потому что с уходом Шан Цинхуа останется только пепел, а пепел развеет ветер. Оставалось лишь найти повод. Вообще-то, пользы от слабого заклинателя со скудными запасами духовных сил и втоптанными в грязь привилегиями горного лорда уже сейчас было немного. Шан Цинхуа это, несомненно, понимал и потому крутился вокруг в два раза усерднее прежнего. Всё время, когда он не прислуживал своему господину, занимался множеством дел: договаривался о снабжении продовольствием, информацией, целебными травами солдат Цзюня в горячих точках, разбирал доклады офицеров и разведчиков, раз за разом перечерчивал карты местных земель для планирования наступлений. В северных территориях он, как ни странно, уже сейчас ориентировался лучше собственного короля — во всяком случае, на бумаге, хоть Мобэй и нечасто обращал внимание на его расчёты. Другие демоны за спиной Цинхуа шептались, что человек, очевидно, греет повелителю постель, потому как ни на что больше не годен. Ведь он никчемный — слабый и неуклюжий, смешной в своих попытках заставить демонов воевать по людским законам… Так говорили, пока Ло Бинхэ, пришедший в их лагерь и ознакомившийся с записями Шан Цинхуа, не одарил того скупым, но очевидно одобрительным кивком. — Недурно, шишу, — улыбнулся он одними губами — от такой его улыбки Цинхуа поёжился и попытался было спрятаться Цзюню за спину, но был за шкирку вытянут обратно. — Это может быть нам полезно. Прошу тебя, продолжай в том же духе. Позже Мобэй сказал: — Тебе следует поблагодарить господина Ло Бинхэ. Ты всё ещё жив и можешь служить мне лишь потому, что он счёл тебя полезным. Цинхуа тогда взглянул на него будто и не своими глазами. На Мобэй так смотрела однажды псина, медленно подыхающая от голода в подворотне одного из людских городов. Убедившись, что никто не смотрит, он влил в псину достаточно сил, чтобы голод не мучил её некоторое время, хотя животных никогда не любил и относился к ним с безразличием. Просто взгляд тот пробрал его до дрожи — тоскливый, буквально всего лишённый, кроме смертельной, больной усталости. Неправильный взгляд. Какой терпеть невозможно. Человек обмяк, обессиленный, тем же днём. Его принесли к Цзюню в палатку, бросили безразличное: — Помер всё-таки, — а огонь внутри не померк, полыхнул лишь, грозя спалить заживо. Шан Цинхуа был ещё жив, но, пока не пришёл в себя, поглотил столько духовных сил, что хватило бы на небольшой заклинательский орден. Пребывание в мире демонов, извечный холод, голод, попытка справиться с десятью делами сразу без сна и отдыха — всё это вычерпало его досуха, и в первые часы Мобэй будто вливал силы в бездонную чашу. После этого он семь дней был ни на что не годен — но Шан Цинхуа остался с ним. Огонь полыхал, не сжигая. На бледных щеках впервые за месяцы зацвёл робкий, едва заметный румянец. Мобэй Цзюнь считал своего слугу трусом, но сам всё ещё трусил рассказать ему, что раз в пару дней непременно вливает в него духовные силы. Недостаточно, чтобы заметить их — достаточно, чтобы жить. …А потом Шан Цинхуа поцеловал его. Осмелился. Неясно только, зачем — был ли толк в этой лжи, если он, воспарив на мече, в следующий же миг кинулся своей смерти в пасть? Он в одиночку напал на дракона — его крохотная фигурка была едва различимой рядом с чудовищем, которое собиралась убить. Не ради него ли? Мобэй подумал: он бы не пошёл сюда, если бы не его повелитель. Пытался остановить, знал наперёд — но всё равно вцепился в его одежды при переходе, всё равно не сбежал. Почему? Разве в это можно поверить? Забывшись, Мобэй атаковал тварь снова и снова, пока та не соизволила обратить на него внимание. Потом — бился так яростно, как и не знал, что может, но лёд его был драконице, будто щекотка, но всё же ему удавалось ненадолго отвлечь монстра от своего человека. Потом Цинхуа убил драконицу. Меч вонзился в глубину пасти, на леденелой чешуе у которой Шан Цинхуа держался — явно на последнем издыхании. Драконица собиралась выдохнуть лёд, что выморозил бы хрупкого человека до самых костей, но Мобэй, до этого сам не осознающий, как отчаянно кричал имя Шан Цинхуа, не в силах сделать что-то большее, сумел переломить стихийный барьер. Последнюю ледяную атаку монстра он перехватил, использовав больше половины оставшихся сил. Те, что жалкими крохами ещё теплились внутри, он потратил бы, чтобы попытаться поймать человека, камнем падающего вниз. Не успел совсем немного — тело с глухим звуком ударилось о лёд, и когтистая лапа драконицы, медленно заваливающейся назад, напоследок полоснула по нему, безвольно лежащему на расстоянии жалкого десятка шагов Когда Мобэй оказался рядом, красивое лицо Шан Цинхуа перечёркивала кровавая рана. Наискось, через вытекший глаз, от виска почти до самого горла. Мобэй вспомнил что-то, что человек пугливо бормотал про смертельный яд, и будто упал в пропасть, на далёком дне которой не собрал бы костей — до того ему стало темно и страшно. Но пока ещё Цинхуа был без чувств и, пускай слабо, едва уловимо — но до сих пор дышал. Духовных сил едва хватило на создание портала. Мобэй подхватил безвольное тело на руки, прижал к сердцу — прямо под горячее солнце, словно тепло это могло отогреть того, кто сейчас замерзал у него в объятиях. И трусливо сбежал от битвы со вторым монстром. С солнцем в руках и солнцем под сердцем — зная, что, если ему и не хватит храбрости, Шан Цинхуа одолжит свою. Уж у него-то она в избытке.

***

С тех пор, как он пришёл в себя, его господин вёл себя до жути странно. Сначала Цинхуа думал, что Мобэй противно смотреть на обезобразившие его раны. Глубокие борозды рассекали лицо, зарубцевались за три месяца, что он провалялся без чувств, но лучше выглядеть не стали. Цинхуа приноровился носить повязку на глазу, чтобы не распугивать окружающих видом пустой глазницы, но, видно, его повелителя маска обмануть не могла. Всякий раз, приходя к постели Цинхуа, он подолгу буравил того тяжёлым взглядом. Потом мог протянуть руку — коснуться и тут же отдёрнуть, будто обжёгшись открытым пламенем. Иногда засыпал, держа за руку. Иногда самыми кончиками пальцев дотрагивался до нежной кожи, идущей вдоль рубца на лице, а потом вдруг заливался краской и сбегал, не сказав ни слова. Видимо, шрамы его всё-таки не пугали. Как и самого Цинхуа. В смысле, он был чертовски рад, что выжил и что Мобэй Цзюнь не прибил его за совершённое незадолго до. К отсутствию глаза он приноровился быстро, а внешность особо его не заботила — кроме того, разве шрамы не украшали воина? Его, наверное, украшали, потому что его король повадился смотреть так, что в жар бросало, и нечем было дышать — и Цинхуа любовался, любовался, любовался бы им таким целую вечность. Честно сказать — всё это было даже лучше той сцены с зеркалом. Впрочем, эту Шан Цинхуа ни за что не решился бы её прописать. Подозревал, что литературного таланта не хватит (и что не переживёт реакцию своего короля, если тому не посчастливится отыскать рукописи). Система щедрой рукой отвесила ему колоссальную сумму в три тысячи баллов, но Цинхуа перестал открывать диалоговое окно, предлагающее запустить миссию побега. Мобэй Цзюнь больше не бил его — но держал за руку, ночевал у его кровати, глядел голодно и каждую ночь, думая, что он спит, понемногу вливал в него духовные силы, укрепляя меридианы, ускоряя лечение… Однажды бережно взял его за руку, переплёл пальцы, и вдруг, ни слова не говоря, прижал к своей груди — прямо напротив сердца. Шан Цинхуа улыбнулся. Ему показалось, что под его ладонью живительным теплом рассветает солнце.