Дорога

В сизой глубокой темноте светятся жёлтые окошки. Не высоко, как обычно, а на уровне моих глаз. Чуть-чуть идёт снег, но его почти не видно в неясной мгле, он только время от времени мелькает перед носом яркими короткими штришками. Я иду по сугробам в валенках, проваливаясь в снег глубже, чем по колено. За моими ногами бегут санки, шурша металлическими полозьями о змерзлую корку. Я, как и любое среднестатистическое существо, никогда не видел зелёной травы. Мне рассказывали, что она похожа на шерсть. Шерсть земли. Как будто она, земля, они, холмы и равнины - ребристые бока и твёрдые спины лежащих под нашими ногами существ. А что тогда земля, покрытая снегом? Существа спят, укрывшись белоснежной пуховой периной. Мне иногда думается, что существа уже умерли. Даже не дышат уже много веков. Я дохожу до дороги, выкапываю в большом сугробе на обочине ямку, настолько глубокую, насколько позволяют обмороженные руки. Пристраиваю санки возле себя, поглаживаю, как зверя, толстый мешок, закреплённый на них и сажусь в ямку. Замираю, не двигаюсь. Дорога молчаливая. Безмолвная. Безжизненная. Я сижу возле неё в сугробе очень долго, выдыхаю белый кружевной пар и смотрю, как он исчезает в тёмном чёрно-сиреневом небе. Оно полно движущихся звёзд и планет. Иногда, когда смотрю не отрываясь, замечаю, что небесные тела приближаются и приближаются. По дороге никто не ходит и не ездит. Часто я выхожу на её середину и всматриваюсь в снег под ногами, но не нахожу на нём ничего кроме собственных маленьких следов. Я боюсь идти по ней, хоть порой и очень хочу. Куда же она может вывести? Что за тёмным поворотом? Дорога нигде не начинается и нигде не заканчивается. Теряясь в зимней туманной поволоке, она исчезает за поворотом, но никогда не прерывается. Так сижу я в сугробе на обочине, только иногда вожу ногами по снегу, чтобы не примёрзнуть совсем. Это я делаю каждый день по пути домой, не доходя до деревни с жёлтыми окошками, утопающей в чёрном лесу. Дорога - часть моей жизни. Однажды я привёз санки к дороге и обомлел сразу же от чего-то, что внезапно зашевелилось в моей душе. Наверное, я в тот же момент почувствовал, что что-то произошло. Подойдя ближе, я увидел их - следы на дороге. Я выбежал на середину и упал на колени, вглядываясь в ровный ребристый отпечаток чьей-то ноги. Я не верил своим глазам. След был непривычно большой, я таких никогда не видел. Передо мной сразу предстал образ огромного человека, в два раза выше моего роста, в толстой лоснящейся шубе. Я даже повёл ушами, будто услышав его голос за спиной. Стало в один момент одновременно и жутко, и радостно, внутри что-то затрепыхалось, как птица в тесной клетке. Я снова посмотрел на дорогу. Следы уводили в даль, немного петляя. Было ли мне страшно? Сложно было думать об этом. Я знал лишь одно - мне нужно идти. И я пошёл, взяв санки за верёвочку. Бросил короткий взгляд на жёлтые окошки в стороне леса, попрощался с ними мысленно прежде, чем меня проглотила темнота чащи. Туман. Сегодня он заглушает звуки, закрывает свет, не даёт разглядеть дорогу. Всякий туман заползает в голову и рассеивает мысли. Здоровые мысли, заменяя их на плохие, нездоровые. В туман опасно гулять снаружи, можно на крепко заблудиться и больше не найти дорогу домой. Вековые деревья стоят, словно каменные, не шелохнутся от ветра, а ветви их, как бабушкины кружева, белые, узорчатые, тончайшие. Небо - будто золотое в сумерках от еле заметного пара с земли. Всё тихо, безмолвно, замерло в ожидании. Дорога вела меня всё дальше и дальше сквозь зимнюю дымку. Шёл липкий снег, следы на дороге медленно заметало, хоронят любые напоминания о таинственном незнакомце. Санки мягко скользили по улёгшейся пороше, периодически мне приходилось останавливаться и поправлять съезжающий с транспорта свёрток. Моё сердце томилось в ожидании неизвестного и неясного. Куда приведут меня исчезающие следы? Через несколько, часов ноги мои совсем устали, и я присел в сугроб на обочине. Пару раз выдохнул, ещё раз поправил мешок и погладил его. На санках лежит мой младший брат. Бездыханный, неподвижный, белый, как полотно. Мне было велено присматривать за ним, и я поклялся, что оставлю его лишь в лучшем месте. А пока он будто бежит следом, как в прежние времена, сопровождает меня, куда бы я ни пошёл. Перебирает в мёрзлом снегу своими маленькими ножками. Время от времени я приоткрываю свёрток и касаюсь его лица: сначала лба, потом обоих закрытых глаз, носа губ и подбородка. В последнюю неделю тяжёлой болезни брат потерял все волосы и правую руку, которую топором отрубил я. Заражение началось с большого пальца и быстро распространилось вслед за ладонью почти до локтя. Больше половины всей руки было гнило- красным, почти сгоревше чёрным. Я посадил брата за наш стол, аккуратно положил всю его руку на столешницу, приметился. Брат сидел тихо, не дёргался, не плакал, только смотрел, не отрываясь, своими глубокими чёрными глазами, в которых не было страха. А во мне был. Мои собственные руки дрожали, как чужие. Я отрубил ему руку чуть повыше локтя, хотя метил почти в плечо. Брат зажал рот свободной ладонью, задёргался всем телом, изнутри его тела раздался звериный крик - нет - рёв боли. Он не уставал глотать слёзы: они реками хлестали из его глаз, заливая лицо, руку, шею. Горячая кровь брызнула на стол и через мгновение была уже на полу. Я забегал с тряпками, одной наскоро перевязал брату предплечье, а другую кинул под стол. Несчастный не плакал, а выл, до красна прикусив большой палец и чуть покачиваясь из стороны в сторону. Кровь шла и шла сквозь тряпку. Я быстро освободил рану от тряпок, зажёг факел и опалил её. Брат снова крикнул, а потом странно обмяк и мешком свалился со стула. Мне пришлось закончить перевязку, сидя на полу, а потом отнести спящего брата в постель и накрыть одеялом. Братика. Моего маленького, беззащитного, но такого сильного братика. Я никогда не буду ни на йоту таким бесстрашным, как он. Процедура не помогла. Зараза успела проникнуть дальше в организм и в конце концов через пару месяцев убила брата. В последнюю неделю он вовсе не приходил в сознание, поэтому я не сразу понял, что его уже нет в живых. Я просто пришёл к нему с утра, потрогал его и только сел возле постели, сам похолодев. Снег перестал. От следов остались лишь чуть заметные ямки, и видно их было лишь под определённым углом. Я начал сильно уставать и, честно сказать, еле волочил ноги, но не позволял себе остановиться, потому что боялся, что снег начнётся снова и заметёт следы окончательно. Дорога вела почти совсем прямо, не петляя и не заворачивая, лишь вдалеке утопая в вездесущем тумане. Хотя вокруг меня был лес, я ощущал себя на открытом пространстве. Так далеко от родного дома мне ещё не приходилось уходить. Я чувствовал жутковатый простор вокруг себя, так, будто кто-то из темноты мог на меня броситься в любой момент. Меня зовут Киток. Я принадлежу к низшей расе и живу в мире, в котором обитают только такие, как я. Строго говоря, это и не мир вовсе, а лишь предмировое пространство, в котором невозможна какая-либо жизн. Поэтому считается, что мы прокляты и никогда не будем претендовать на большее, чем имеем. В нашей деревне, каких ещё около десятка в этом мире, живут примерно тридцать существ, похожих или не похожих на меня. Почти все мы промышляем рыболовством. Через всю нашу землю течёт одна лишь тёплая река, выбивающаяся далеко на юге из горных скважин. Небольшая серебряная рыбка, улитки и морские ежи - наши завтрак, обед и ужин. Наша нехитрая одежда - шкуры и панцири зверей, которые приходят к реке на водопой. Я думаю, никто не живёт так тяжело, как мы. Во всей Вселенной просто не найдётся места более жестокого, неблагоприятного и неброго. Больше половины населения мира умерло от холода ли, от голода или от тяжёлых болезней. Похоронить покойников нельзя: лопата ни на сантиметр не войдёт в землю. Поэтому мы закапываем усопших в снег. Они лежат, спят в полной сохранности очень и очень долго, напоминая нам о нашем постоянном, нескончаемом страдании. И я ходил каждый день на рыбалку. Раньше - чтобы прокормить мать и брата, потом - только брата, а теперь - только себя. Чтобы пройти от деревни к реке и обратно, нужно было пересечь Дорогу, которую я всегда чуть-чуть побаивался и подолгу не решался ступить на неё. До недавнего времени. Потихоньку начало светать. Тускловатые лучи солнца пробивались сквозь всё редеющие верхушки корабельных сосен. Лес кончался, а дорога всё вела вперёд, дальше и дальше. Я заметно шёл в горку. Лес сменялся огромными холодными камнями, серыми и чёрными. Следы ловко петляли между ними. Санки недовольно скрежетали об окаменевшие спины неизвестных существ. Подниматься было всё тяжелее и тяжелее. Скоро деревья стали появляться редко, росли, отчаянно цепляясь корнями за глыбы и стояли, будто нагнувшись. Невысокие, узловатые, корявенькие сосны. Я держался руками за их тощие стволы, когда переступал с камня на камень, не выпуская из виду иногда исчезавшую дорожку следов. Дорога и здесь продолжала оставаться Дорогой: загадочной, безмолвной, жутковатой. Когда я поднимался по первой довольно крутой скале, то подумал, что никогда не взбирался так высоко. Подъём делался таким крутым, что мне пришлось взять санки вместе с братом на руки и нести, невзирая на трудности с удержанием равновесия. Здесь солнце светило уже ярко и слепило глаза, освещая весь мир под горой и подо мной. Таким огромным, обширным, светлым и просторным я наш край ещё никогда не видел. Он блистал своим белым зимним величием. На самом горизонте было море, неподвижное издалека, но волнующееся и бушующее вблизи. Немного ближе - спокойные снежные поля, острые горные вершины, голубые макушки сосен в лесу. Где-то там, внизу, лежит и моя деревня. И мой дом. Но пути назад уже нет. Дорога вела по скалам вокруг горы, то проваливаясь, то снова возвышаясь. Она становилась всё уже и уже, пока не превратилась в маленькие выступы на могучей круче. Я ступал так аккуратно, как только мог, прижимаясь спиной к скале. Раз! И санки со скрешетом и стуком полетели вниз! А вслед за ними и свёрток с братом. Как же я мог такое допустить?! Почему не подумал раньше? Я увидел только, как свёрток из ткани и шкур падал в пропасть, глухо ударяясь о камни и переворачиваясь на лету. Нет. Нет. Нет. Дыхание в момент сбило, будто мешком к песком по голове. Я пошатнулся и чуть не сорвался сам. Каждый сантиметр моего тела испытывал сильнейшую, мучительную боль, изнутри что-то изо всех сил рвалось. Из груди громко и отчаянно выдохнулось. Я должен был что-то делать, иначе - всё. Я опустился на колени и поставил ногу на уступ пониже. Не могу вспомнить, откуда я в этом мире: был ли я здесь изначально или пришёл уже давно, но после появления во вселенной этого места. Всё мои воспоминания будто начисто стёрты, безвозвратно потеряны. Последнее, что осталось в моей памяти - это чистый белый цвет вокруг. Большие белые фигуры двигались вокруг, плавно, как под водой. Словно белые длинношеие лебеди. Однако эта картинка кажется мне настолько старой и давней, что, думаю, она старше меня самого. Дальше неё - только снежные равнины, наша деревня и сосновые стволы. Иногда мне думается, что всё белое из того воспоминания - это снег. Скорее всего, именно так оно и есть. А конце концов, что в моей жизни могло быть ещё, кроме снега? Всё мы в деревне разные, совершенно. Мы с братом не выше полутора метров. То есть я, брат был и того ниже. У нас человеческие лица, густые волосы на голове, кошачьи уши и по четыре пальца на руке. Соседи наши наоборот были высокие, метра под два, тощие, как палки и с тремя глазами. Мальчик, с которым я когда-то ходил на рыбалку, имел две головы, одна из которых была больше другой и коротенькие нелепые ноги. Деревенский староста был в двух телах, сросшихся друг с другом там, где должны были быть правая рука одного и левая другого. Мы отчаянно помогали друг другу выжить, потому что каждому из нас по отдельности это было нелегко. Никто не помнил, как оказался здесь, но я точно уверен, что кто-то пришёл раньше, а кто-то позже. Мне на секунду подумалось, что я, быть может, ближе к разгадке, чем кто-либо. Не то, что мне было невероятно любопытно, нет. У меня складывалось впечатление, что кто-то частично стёр нам волю, как и память. Во всяком случае, мною двигала какая-то иная сила, подталкивала вперёд, дотрагиваясь до моей спины. И я чувствовал - носом ли, нутром ли ли головой - что я уже очень близко к чему-то, что перевернёт мой мир с ног на голову. А раз уж так, то так тому и быть. Свёрток был частично разорван. Я ощупал брата. Справа его ключница нездорово продавливалась внутрь, а из левой руки в районе предплечья торчал кость. Санки было уже не спасти. Поломанные и искарёженные, они валялись в снегу неподалёку. Камни не оставили ни деревянной седушке, ни железным полозьям шансов на жизнь. Я поправил свёрток и взгромоздил брата на плечи, а потом пошёл, задрав голову и ища взглядом те выступ, по которым шёл. Скоро я нашёл их и побрёл по низу, не выпуская их из виду. Через какое-то время они спустились сначала чуть-чуть, а потом и вовсе ухнули вниз, оказавшись почти на уровне моих глаз. По камням я вскарабкался наверх и остановился возле входа в пещеру, внутрь которой по снежным лужицам, раскиданным ветром, шли следы большого человека. Темнота пещеры будто съедала свет, льющийся снаружи. Я сделал один шаг. Потом другой. Третий. Тьма поглотила и нас с братом. Холодный тоннель вёл непрерывно, никуда не сворачивая. Я двигался ровно вдоль стены, держась за неё правой рукой, чтобы не потеряться. Она была влажная и шершавая, с ледяными участками. С каждым маленьким шажочком я всё больше испытывал чувство, будто всё, что происходит, уже очень знакомо мне. Во сне ли я это видел или наяву, но подобное со мной определённо случалось. И сейчас я будто брёл в тягучей сладкой дрёме. Мне становилось всё тревожные и не понятнее по мере того, как я продвигался. При каждом вздохе мне кололо сердце. Брат будто становился тяжелее и тяжелее, нагружая меня всё больше. Два раза я прислонялся к стене пещеры и медленно садился на холодный пол, чтобы перевести дух. Пещера и не думала кончатся, а я уже успел так утомиться, как ещё не утомлялся никогда в жизни. Невидимая сила толкала и гнала меня вперёд, не давая лечь и уснуть, как мне очень хотелось. Просто дышать уже становилось невыносимо. Уже не я шёл по следам, а следы тянули меня за собой, как привязанного верёвкой. Сознание напоминало ум, поражённый лихорадкой. Но я двигался дальше, невзирая на странные неудобства. Через полчаса я упал, будучи не в силах подняться. Тогда я отцепил от пояса нож, кирку и гарпун небольшого размера. Конечно, я охотился с ним не на китов, а на рыбёшку в тёплой реке. Мне нелегко было расстаться с этим сокровищем, но то, что ждало впереди, казалось мне куда важнее. Однако это не принесло надлежащего эффекта: двигаться было по-прежнему невыносимо. Потом я снял и свой рюкзак, в котором носил ещё несколько тёплых вещей и вяленое мясо, завёрнутое в бумагу. Не помогло и это. Я полз, таща за собой свёрток с братом. Но вдруг остановился, кое-что осознав. Я приоткрыл свёрток там, где предположительно находилось лицо брата. Погладил его по ледяной щеке, коснулся лба и подбородка. Нагнулся и поцеловал его в маленький нос. Я внезавно понял, что нам с братом дальше не по пути. Если я решу двигаться дальше, мне нужно оставить позади всё, что тянет вниз. Как ни странно, больше всего в тот момент мне хотелось остаться там же, вместе с братом. Лечь рядом с ним и застыть навсегда, пребывая в постоянной, замёрзшей любви к нему. Мне кажется, меня поймут те несчастные, кто тоже терял близких от болезни ли, от злого случая ли или от чьего-то недоброго умысла. Я знаю, что хотя бы на миг вы задумались о том, чтобы уйти на дно глубокого океана вслед за своей любовью, а может и остаться лежать на месте. Я оставил брата одновременно с лёгкой и с тяжёлой душой. В глубине себя мне хотелось верить, что я оставил его в правильном месте, хоть и понимал, что это скорее всего не так. Дальнейшая его судьба мне в любом случае неизвестна, хотя я всегда желал ему только лучшего. Надеюсь, он нашёл тот покой, который я всегда старался ему дать. Во всяком случае, я его в миг обрёл точно: встал с колен и пошёл вперёд своими ногами. Так, будто и с плеч моих, и с моей души упал большой, тяжёлый камень, освободив меня и от душевных, и от физических страданий. Так я прошёл ещё несколько часов, прежде чем заметил то, от чего мои глаза уже порядком отвыкли: в пещере начало светать. Это ещё прибавило мне сил. Я находился уже совсем близко к тому, что должно было освободить меня окончательно. Освободить от камней и пут. Я шёл на свет, как завороженный, будто от этого зависела моя жизнь. А может и зависела? Я вышел на свет и будто ослеп. Я быстро моргал целую вечность, жмурился, щурясь на солнце. Опускал, поднимал глаза. И обомлел: под моими ногами была шерсть земли. Яркая, зелёная, сочная. Это было самым ярким, что я видел в жизни! Я кинул рукавицы и запустил в траву пальцы. Она была мягкая, ароматная, нагретая солнцем. Она - тёплая шубка большого зверя по имени земля. Она, ласковая трава. И снова в моей голове мелькнула мысль о брате. О том, что он не видит этой красоты и не может её почувствовать. По этому поводу меня кольнула совесть, но тут же успокоилась, будто закрыв глаза. В этом месте просто нельзя было мучиться угрызениями совести. Следующим, что я увидел, были деревья. Не такие, какие я видел и раньше, а другие. Тонкостволые, изящные, зелёные, ажурные. Их листву шевелил лёгкий ветер, который лизал лицо и мне. Приятно лизал, свежо и легко. Он не был тем колючим, сухим и морозным ветром, который я чувствовал своей больной кожей до сих пор. Над верхушками деревьев сияло чистое голубое небо. Всё было похоже на то, что я был слеп и в миг прозрел, сразу увидев буйство красок. Я сделал шаг. Другой. Третий. Ноги сами несли меня вперёд. Я не мог наглядеться на слепящую и удивительную красоты вокруг. Сначала я скинул с себя шубу, потом тёплую накидку, потом штаны, оставшись почти без одежды. Моё покрытое струпьями тело ещё никогда не дышало так свободно и глубоко. Так я шёл, пока не увидел странное - продолжение Дороги. Я нагнулся и внимательно осмотрел странную поверхность. Дорога была из серого камня, немного шершавого, тёплого. Мне стоило много сил ступить на неё и сделать несколько шагов, но она показалась мне даже удобнее прежних дорог. Я перестал сомневаться в том, что великан, наследивший в моём снежном мире, был именно отсюда, их этого пространства и ниоткуда больше. Через полчаса я понял, что всё моё тело до изнеможения устало. Ещё бы, я двигался без перерыва больше суток. Я решил, что как только доберусь до чего-то примечательного, то прилягу рядом. Вскоре я увидел за деревьями вдоль дороги два поваленных указателя. Мох покрыл почти всю поверхность двух продолговатых деревянных досок в форме прямоугольников. Я подошёл ближе, оглядевшись по сторонам, сковырнул кусочек мха, потом ещё один, и увидел буквы. Я очистил от мха обе поверхности и прочитал: "Grotte de Lascaux, Montignac". Я решил, что непременно разузнаю, что это такое. Но только не сейчас. А сейчас - спать. Я потоптался в траве под указателями, а потом улёгся, свернувшись клубком и уткнувшись носом в траву. И тихо уснул, думая о брате.