Девушка-муза

      Эта девушка была для меня музой. Не какой-то конкретной музой из мифов Древней Греции, а просто музой. Наверное, она была музой и для десятков других людей, но мне все равно, так это или нет. Важно то, что для меня она ей была.       Она не была сказочно красива или талантлива, и это было тем, что делало ее прекрасной. Потому что ни красота, ни талант ей не были нужны. За что бы ни бралась эта девушка, все у нее получалось. Казалось, что она знает что-то, чего не знает никто, обладает какой-то таинственной силой, с которой она способна решить любую проблему. Если бы ее попросили горы свернуть, то она сначала легко нахмурилась бы своими темными бровями на долю секунды, но потом на ее лице появилась бы улыбка. Тогда она приложила бы все силы, чтобы горы свернуть. И свернула бы.       О, ее улыбка. Моя муза все делала с улыбкой. И улыбалась она не только губами, но и глазами. Для нее улыбаться было так же легко и естественно, как дышать или моргать. Ярче всего она улыбалась в те моменты, когда обычный человек расстроился бы, разозлился и бросил все. Эта простая улыбка была такой завораживающей, что все вокруг моей музы тоже начинали улыбаться и браться за работу, какой бы трудной она ни была. Рядом с ней все были уверены, что все получится. Эта девушка светилась счастьем, и ее свет падал на всех нас.       Разумеется, она не всегда была для меня музой. Когда-то давно, когда мы только познакомились, я считала ее обычной девушкой. У нее было обычное, скучное и до омерзения популярное имя, которое носят тысячи и которое не значит ничего, сколько бы всякие эзотерические сайты не заверяли в обратном. Когда я произносила его, я не вспоминала тут же ее лицо, потому что это простое имя никак ей не подходило. Такой же была и фамилия. Поэтому я быстро выкинула их из своей памяти в надежде никогда не вспоминать.       Сначала я просто никак не называла ее. В моей голове наряду со словесными мыслями был какой-то абстрактный образ этой девушки, которому не было названия. В моем заброшенном всеми разуме летал ее призрак. Это внетелесное создание нельзя было никак назвать, только почувствовать. Но однажды я поняла, как можно было бы ее назвать. Это новое имя все еще не значило бы ничего и не имело бы ни малейшего отношения к тому, какая она на самом деле, но куда лучше ей подходило, чем предыдущее. Это имя относилось бы не к ней самой, даже не к тому странному образу в моей голове, но к впечатлению, которое она на меня производила.       Это случилось, когда мы шли вместе по улице. За нашими спинами были горы Кавказа. Ночь. Из проезжающих рядом разбитых серых машин на всю улицу раздавался какой-то бит. Мы были частью толпы, но для меня все выглядело так, будто идем мы вдвоем. Мы ни о чем не говорили, как это часто бывает с окружающими эту девушку людьми – мы ходим и молчим, не думая ни о чем, кроме ее улыбающихся глаз. А ей, кажется, стало скучно. Она достала телефон и включила музыку.       Она пела громче и красивее девушки в телефоне. Немного прищурившись, она на ходу начала пританцовывать. И вдруг я поняла, что играю массовку в ее импровизированном клипе. Даже, наверное, в фильме. Эта девушка просто шла по яркой ночной улице, просто пела и просто танцевала. Она не думала о том, что думают все. Она просто шла дальше, выплескивая в мир энергию цвета ламп фонарей над нашими головами. Она заставляла всех вокруг мечтать о том, чтобы жить так же.       Тогда я поняла, как ее назвать. Она муза. Она всегда ей была. Эта девушка-муза в легких осенних ботинках, сером пальто и пышном цветастом шарфе всегда была для меня такой. Ее волосы развевались, а глаза горели ярче всех огней мира. И мне хотелось начать танцевать и петь вместе с ней, но что-то другое, какое-то совершенно новое высокое чувство заставляло идти рядом медленно и осторожно, смотреть на нее как можно дольше.       Я никогда не была в нее влюблена. Нельзя влюбиться в того, кто куда больше похож на богиню, чем на человека. Она была для меня уже не совсем девушкой, а скорее обломком какой-то неизвестной космической материи, какого-то сгустка чистого человеческого счастья, находящегося на границе вселенной. Она была чистым парадоксом. Потому что люди не должны быть счастливы постоянно. Никто не может всегда улыбаться так искренне, шутить так смешно и говорить важное так непринужденно.       К несчастью, я была только наполовину права. Девушка-муза не была похожа на богиню настолько сильно. Но всем казалось иначе. Мы все забывали о том, что за этим поэтическим образом стоит кто-то с обычным именем. Поэтому никто не ожидал того, что произошло.       Лишь однажды я видела, как моя муза плачет.       Я уже не помню, с чего все началось. Никто из тех, кто там был, не помнит. Большинство не помнят даже того, что она плакала, и я хотела бы быть в их числе. Никто не думал, что у музы что-то может не получиться. Она делала вообще все, так какая разница, что она делает сейчас? Все равно ведь у нее получится. Все так думали. Наверное, даже сама муза так считала.       Эта девушка никогда не была слишком самоуверенной или гордой. Может быть, в душе она такой была, но я с трудом в это верю. Как бы то ни было, она никогда никого не уверяла в том, что она лучше всех. Впрочем, ей это не было нужно: она уже была музой, была лучшей, была нужной. Но как бы ее ни любили, она всегда оставалась такой же открытой и упорной, всегда шла да конца. Наверное, только сама муза знала, что не всегда побеждает.       – Может, это я чего-то не понимаю? Это я не права? Я… Я… Я уже просто ничего не понимаю. Может... Я...       Все, кто видел ее тогда, сидели поодаль и следили за ней издалека, но не я. Мы стояли рядом, и я видела все, что происходило с моей музой. Видела каждую из слезинок, стекавших по раскрасневшемуся лицу. Видела, как вслед за ними по лицу во все стороны растекаются морщины, которые я раньше замечала только на лицах впадавших в истерику маленьких детей.       Наверное, я никогда не забуду того, как она смотрела мне в глаза тогда. Как будто именно я была причиной ее слез. Я видела в них все: боль, обиду, упрек, но что хуже всего – непонимание. Будто она потерялась не только в пространстве, даже не во времени, а в каком-то еще измерении, которому мы не дали названия. И вот, она осознала, что забрела слишком далеко, потеряв возможность вернуться, поэтому спрашивала меня: «Что я должна делать? Неужели никто не знает, как мне вернуть все?».       А я действительно не знала, что ей сказать. Я и сейчас не знаю, что могла сказать ей. Я тупо смотрела в ее невозможно прекрасные глаза, словно это может хоть как-то помочь ей или мне. Мира вне этих глаз для меня не существовало. Все мысли медленно растворялись в словах моей музы.       – Я не знаю, что мне делать. Я… Это нечестно…       Она говорила настолько тихо, что ее слова можно было принять за свои собственные мысли. Ее губы дрожали в такт каждому произносимому звуку, слегка подергивались детские морщины. Эта девушка, которую я, наверное, любила в тот момент больше всего на свете, с каждой секундой теряла все больше частичек слова «муза», понемногу поглощала его звуки и превращала во всхлипы. Девушка-муза, которая застряла между двумя этими словами, перестала быть и тем, и другим.       Она осторожно, почти беззвучно подошла ко мне. Воздух вокруг моментально наполнился теплом ее тела и запахом каких-то трав, и я подумала о том, как хорошо было бы умереть сейчас, рядом с ней, с этой девушкой, которая знала о чем-то еще кроме жизни. Она была той, кто заставлял людей жить с интересом, что-то делать, стремиться, побеждать. Рядом с ней хотелось быть важной, жить ради чего-то. А теперь я стояла с ней лицом к лицу и понимала, что где-то на дне этих глаз скрывались те слова, которых она никогда не скажет. Ей тоже больно, ей обидно, ей дьявольски плохо, даже если никто и никогда этого не увидит. Но тогда и для нее стало слишком много, и все то, что было когда-то на самом дне, пролилось.       Я не могла больше стоять рядом с ней и ничего не делать. Я протянула руки, и моя муза упала в мои объятья. Это не было правильным решением, но было единственным, что я могла сделать. Ее худые руки обвивали меня крепко, но не они были причиной того, что дышать стало тяжело. Я прижала к себе ее стройное тело, она положила голову мне на плечо, и я ощутила ее слезы сквозь ткань рубашки. И дыхание перехватило от осознания того, что девушка-муза плачет. Только тогда я поняла, что же именно произошло. Та, кем я восхищалась, кто заставляла меня улыбаться каждой новой минуте, теперь цеплялась за мои лопатки, зарывшись лицом куда-то рядом с моей шеей.       Она казалась слабой в тот момент. Если бы кто-то всего за день до этого сказал бы, что одна маленькая несправедливость может стереть улыбку с лица моей музы, я бы рассмеялась так же, как смеялась она сама смеялась, переключая песню, чтобы продолжать танцевать и петь. Но тогда она прижалась ко мне, тяжело дыша на мое плечо. В тот день я узнала то, чего никто не должен знать. Потому что музы не плачут. Музы никогда не должны плакать. Музы должны приносить в наш мир вдохновение, стремления, надежду. Но эта девушка плакала назло всем моим представлениям. Хуже этого знания было то, что я так и не узнала, когда она оторвала лицо от моей рубашки и поднесла губы к моему виску.       – Спасибо.       Когда она ушла, я уже ни на кого не смотрела, ни с кем не говорила. Перед моим мысленным взором были только ее печальные глаза, звоном в ушах раздавались ее слова. Эта девушка оставалась моей музой? Теперь уже не хотелось улыбаться, не хотелось ничего делать, не хватало сил на то, чтобы составить из мыслей предложение. Я даже не плакала. Невозможным казалось вернуться в мир, где муза испытывает такую страшную боль.       Хоть эта девушка и была моей музой, раньше я никогда не посвящала ей ни песен, ни стихов. Это первый и последний рассказ, на который меня вдохновила девушка-муза. Когда я снова увидела ее легкую улыбку, я заметила, как что-то блеснуло в глубине ее взгляда, и она это знала. Теперь она тоже молчала рядом со мной, а я безуспешно пыталась разгадать то, что увидела в тот день. Но главное, что теперь я точно поняла, кто она. Девушка-муза. Она всегда ей была.