Только не надо врать, что nicht verstehe

«Победителей не судят» Екатерина II

Союз чеканит шаг, минуя тлеющие руины Берлина, наконец распростёртого под сапогами советских солдат, что ещё парой часов назад вели ожесточённые бои за каждый ничтожный клочок этих ныне обугленных улиц. В воздухе, раскалённом за день, стоят по-прежнему тёплые гарь и копоть. В его ушах, как и прежде, гремят залпы орудий, смешиваясь с рокотом и гулом, вымученным, но весёлым смехом дорогих сердцу солдат, счастливо улыбающихся окончанию Войны, своей и всего Советского Союза Победе, следующему дню, когда каждый из них — выживших! победивших! — больше не будет страшиться безвестной смерти в чужих краях; когда все они проснутся живыми, с трепещущими в грудине сердцами, жаркими кровью и плотью. Но этой ночью — первой мирной ночью — у Союза есть ещё одно незавершённое дело, посвящённое каждому минувшему году войны, но, в первую очередь, всё же себе — Союзу Советских Социалистических Республик — этой ночью он должен уничтожить, поглотить Третий Рейх. На подходе к одному из полуразрушенных зданий он уже знает, что Рейх ждёт его, ощущает чужое тягостное томление как своё собственное. Единственное, в чём Союз убеждён сейчас: ещё никогда прежде он не испытывал столь острого не вожделения даже — самого настоящего исступления, крепко-накрепко прошивающего тело, отчаянно напряжённое в предвкушении. Он минует порог, проходит вглубь здания и останавливается, заприметив впереди тёмный силуэт Третьего Рейха, тонкий и длинный, неотрывно наблюдающий за его приближением. — Оружие мне, в руки, и чтобы без шуток, — говорит Советский Союз, глядя тяжёлым, подавляющим волю взглядом. Член Рейха стремительно твердеет, почти каменеет в неожиданно узких брюках и, невзирая на мягкую ткань трусов, болезненно упирается в жёсткую ширинку. Удивлённый столь бурной реакцией своего тела, немец не сдерживает тихого полузадушенного стона, сорвавшегося с разомкнутых губ. Русский смотрит на него всё тем же распаляющим воображение взглядом, пока Третий Рейх нащупывает пистолет в глубоком кармане галифе, сжимает его в своих мелко подрагивающих пальцах и ненароком задевает стояк, призывно дёрнувшийся в ответ на мимолётное прикосновение: на этот раз удержаться от уже полноценного стона помогает лишь вовремя воскресшее в памяти напоминание о собственной гордости. Рейх протягивает пистолет, едва касаясь пальцами твёрдой ладони Союза, но перчатки скрадывают тактильные ощущения, и он откровенно разочарованно вздыхает. — Хороший мальчик, — не похвала, но слова сомнительно поощрительного характера, сорвавшиеся с чужого языка, незамедлительно вызывают в немце яркий эмоциональный отклик. — Подойди ближе, — приказывает Союз, намеренно небрежно покачивая чужим пистолетом в руке. Рейх покорно делает пару шагов вперёд, останавливаясь напротив, в нескольких жалких сантиметрах, — так, что для прикосновения к чужим губам нужно лишь перекатиться с пятки на носок. — На колени. Голос русского, настойчивость, с какой он произносит это, сам тон — всё распаляет немца до предела, подводит к точке кипения, и, едва коснувшись коленями грязного пола, он тут же кончает в брюки, пока Союз вытаскивает свой ремень из шлевков, для острастки прищёлкнув им в воздухе. Он опускается на корточки, совсем близко к Рейху, и в одно ловко выверенное движение затягивает широкую полосу добротной кожи на чужих тонких запястьях. — Совсем озверел, — усмехается русский, взглядом указывая на мокрое пятно в области чужого паха. В ответ немец рычит, пытается накрыть чужие губы своими, но Советский Союз с лёгкостью уклоняется от этого нежелательного поцелуя. — Не пойдёт. Сегодня играем по моим правилам, — а после поднимается на ноги и больно давит на чужой вновь крепнущий член массивным каблуком своего сапога, срывая с губ Третьего Рейха первый развратный стон и, не позволяя опомниться, кладёт холодный ствол пистолета на его язык, проталкивая в глубину рта и тут же резко извлекая наружу. — И ты… — с восторгом выдыхает немец — сам же принимается вылизывать пистолет, игриво проталкивая кончик языка в самое дуло. Вкус пороха тут же оседает во рту, но это лишь распаляет, равно как и всё возрастающее давление на пах, потому Рейх принимается с усердием сосать и вылизывать. Наконец, русскому всё же надоедает это развратное действо, и он вытаскивает истекающий слюной ствол из чужого рта, грубо вытирая излишки влаги об острые скулы немца. — Ложись на живот, — приказывает Советский Союз и заходит Третьему Рейху за спину, в одно резкое движение спуская с него брюки и трусы. Немец беспрекословно исполняет, и в следующее же мгновение ощущает, как русский бесцеремонно раздвигает его ягодицы, упираясь дулом пистолета в рефлекторно поджавшийся анус. — Лучше не зажимайся, — Союз хлёстко ударяет его по внешней стороне бедра, прежде чем вогнать ствол одним мощным движением, выбивая из Рейха болезненный крик. Холодный металл намеренно медленно движется в нём, и каждый раз, прежде чем вставить ствол на всю длину, русский увеличивает нажим, вгоняет размашисто и резко, больно ударяя по простате. Немец чувствует: его анус рвётся, кровит и саднит невыносимо, до мушек перед глазами, однако… Рейх кончает: проваливается в посторгазменный морок и, ощутив предельную слабость своих сил, душевных и телесных, на краткий миг утратив связь с миром, как-то выпускает из виду, что Советский Союз вдруг расстёгивает ширинку и тут же сменяет пистолет членом. Союз двигается резкими мощными рывками — это едва ли похоже на их первый раз в тысяча девятьсот тридцать девятом — и вскоре, распалённый до предела, кончает, тут же извлекая свой член. Немец раздражённо прикусывает внутреннюю сторону щеки: острая анальная боль, ощущение чужой спермы (сейчас она, к тому же, смешана с его кровью), медленно стекающей по бёдрам, — он ненавидит всё это. Отвратительно, как же отвратительно! Проходит немногим больше минуты, когда, приподнявшись, русский переворачивает немца на спину, садится на его грудную клетку и проталкивает в чужой рот, тут же распахнувшийся в попытке глотнуть воздуха, свой по-прежнему эрегированный член. Тепло, запах и вкус чужой плоти, металлический — его собственной крови… Рейху кажется, что если он не задохнётся сейчас, то непременно подавится рвотой в следующее мгновение. Воздух, ему отчаянно нужен воздух! Тяжелеют веки, закатываются глаза, беспамятство так близко… Но прежде Союз кончает ему в рот и, поднявшись, застёгивается, приводит себя в порядок. Рейх перекатывается на бок, сплёвывает его сперму, откашливается и… рвёт. Удивительно даже, как ему удаётся не захлебнуться, впрочем… Нет, не удивительно: резво опустившись на корточки рядом с немцем, русский быстро освобождает его руки, кажется, даже придерживает за ворот кителя, но всё это так не важно… Сильные руки Советского Союза, поднявшие его тело, горячие ладони под его коленями и меж лопаток, даже губы, осыпающие его лицо беспорядочными поцелуями, тем более, чужой сбивчивый шёпот: «Мой…», «Заберу тебя…», «Только мой…». Не то, всё не то! И Третий Рейх — униженный, смешанный с грязью — в одно отточенное движение достаёт кортик из голенища своего сапога, но… Русский резко перехватывает его запястье и, прижав немца к стене, вгоняет лезвие в чужой живот. «Просчёт, какой просчёт!» — с досадой думает Рейх. Изо рта его вылетает густой ком крови, затем ещё и ещё. Он опускает веки, вмиг налившиеся свинцовой тяжестью, вымученно усмехается, хочет сказать: «Теперь ты победил!», — но… Союз резко извлекает кортик из его тела и с яростью вспарывает чужую грудину. Сердце, ему нужно это сердце! И он получит его, получит любой ценой! Пальцы СССР сжимаются на горячем, ещё живом органе, и он с сумасшедшим восторгом вырывает его, поднося ко рту…

«Очень немногое осталось от Берлина… И почему должно от него что-то остаться? Союзники, абсолютные хозяева Германии, могут подвергнуть Берлин судьбе Карфагена — как драматический знак конца прусского милитаризма, который, подобно губительной эпидемии, распространился из Берлина на всю Германию, приведя её в настоящее состояние стыда и разрушения… Без сомнения, нужно наказать индивидуальных военных преступников, но настоящее Зло находится не в индивидуумах, а ведёт своё происхождение из немецкой Истории… Берлин символизирует Зло. И политика выжженной земли, применённая к Берлину, будет… простым актом справедливости. Она станет началом воспитания Германии, необходимого для того, чтобы немцы сделались цивилизованной нацией» Лин фон Паль «Все тайны Третьего Рейха» (недословное цитирование)