Мелочь, как один взгляд

Иногда один взгляд решает все. На Акааши Кейджи Куроо посмотрел так, будто тот невероятен. Будто тот неприкасаем. А Яку не смог не заметить это. На него самого так не смотрели, а на Акааши — целых двое. — Яку не вспомнит точно, что приключилось при первых встречах с Куроо, что они не поладили, и даже не сможет ясно увидеть его лицо — скорее, представит похожее на то, что он видит каждый день — и взгляда, конечно, это не будет чем-то важным. Точнее, только тот взгляд, который был в первый раз, потому что спустя месяц Куроо Тетсуро смотрит на него уже совершенно по-другому. Прищурено, странно, с любопытством и озорством, но также с какой-то неутолимой жаждой. Яку передергивает, если честно. Это случается в один из пасмурных майских дней на первом году обучения в Некоме, когда за окном вот-вот начнётся гроза и скоро закончится перерыв на тренировке, а Куроо неожиданно оказывается близко-близко и раздражает своей ухмылкой и вот этим вот взглядом. — Чего тебе, петухоголовый? — Куроо снова щурится, а Кая нигде нет, и вот у Яку уже желание залепить посильнее. Он ухмыляется — и почему-то весь мир сужается до этих искривлённых губ, даже звуки затихают, но биение собственного сердца Мориске чувствует хорошо, оно бьется в голове, в ушах, в горле, в чертовых пальцах, держащих бутылку. Он задыхается от биения собственного сердца в глотке. И это невыносимо. Куроо чуть наклоняет голову. Опять. Смотрит жестко, холодно, но с интересом и изучающе. Челка спадает на один его глаз, но Яку уверен, что тот блестит так же. Почему никто не замечает этого взгляда — загадка. Почему Кай все ещё стоит в другой части зала — тоже. Пусть он и говорил, что будет круто, если они — то есть, Яку и Куроо — найдут общий язык или поймают одну волну, но не надо же давать им возможность оставаться наедине дольше трёх минут. — Да так. Ты ведь красивый, — Куроо говорит это, все ещё ухмыляясь, и Мориске даже не чувствует, что это комплимент. Это и не факт. Это что-то странное. В конечном итоге, он со всей — только с маленькой частью — силы пихает его в плечо и идёт на корт, ставя бутылку около собственных вещей. Мориске не признаётся, что краснеет — по цепляющему взгляду Куроо он понимает, что тот заметил пятна на его шеи и алый цвет ушей, но пока это не сказано вслух — все окей. Они навряд ли вернутся к этому снова, Яку выдыхает, расслабляя плечи, и готовится к очередному сету с третьегодками и второгодками — на самом деле, Куроо в команде напротив, а на стороне либеро тоже парочка второгодок, но что ж. Мориске принимает два мяча неудачно, один улетает в аут, но потом он начинает входить в ритм — и уже в конце игры спотыкается об чужой заинтересованный взгляд по ту сторону. Чёрный, заглатывающий. Как же пугает. И интригует. Яку выдыхает. Это же просто Куроо, да. Да? [сука, да, но от этого не легче] . — О господи, блять, что? Яку смотрит на него зло, потому что, господи, это уже перебор, у него нервы не такие стойкие, ах, как можно так упорно изучать взглядом. Давить чёрными глазами. Усмехаться, зная, что другой чувствует это спиной. Грёбанной. Спиной. У них очередной перерыв, сранное дежавю — было бы, если на улице были темные облака и ощущалась духота перед грозой, но нет, светило солнце, горячее солнце последних майских дней. Кай даже вздыхает — словно это не исправить. Или исправить только, если изменить всю суть Куроо и Яку. Или поместить их в маленькое пространство без выхода и заставить говорить. В конце — они либо перегрызут друг другу глотки, либо поговорят. Яку подумывает о первом варианте. На каждой тренировке, на каждом приеме, да даже во время обычных школьных дней — когда они пересекались на переменках — Куроо смотрел, потом прищуривался, ухмылялся и проводил взглядом от носков до макушки. Его губы складывались, и Яку знал, что он произносил, но, черт возьми, месяц, он терпел это месяц. Чертов Куроо. — Я пойду к автомату, вам принести что-нибудь? — Кай уже делает шаг, даже как-то не особо смотря на них. Мориске зло цыкает. — О да, я хочу апельсиновый сок, — Куроо кидает ему мелочь, которую в одно движение вытаскивает из красной куртки волейбольного клуба Некомы. — Хорошо. Когда Кай уходит, кулаки чешутся сильнее и прям наваливается раздражение. Куроо сразу же перестаёт глупо улыбаться и опять смотрит — уже обычно, уже без этой червоточины, но с чем-то таким расчетливым и бесячим. Яку отвечает яростным взглядом и не собирается отводить глаза. — Ещё раз. Спрашиваю. Что. Тебе. — Ты просто красивый. Я просто смотрю. Это двойное «просто» бьет по голове, потому что, ага, как же, просто. Все так и есть — просто — это Яку себе навыдумывал, да, или просто стесняется своей чертовой красоты, да-да. В этот раз он практически не краснеет, потому что во фразе все равно нет комплимента. И это было ожидаемо — в каком месте ожидаемо, а? — Что? Ты просто смотришь, серьезно, да? Тогда, пожалуйста, не смотри, — Яку хочет грациозно развернуться на пятках, уйти в другой угол и больше никогда в жизни не разговаривать с Куроо Тетсуро. Но он даже не успевает развернуться — чужая рука моментально оказывается на плече и удерживает от побега. От ухода, а не побега. — Я не могу не смотреть, — от его фразы веет холодом, мурашки по спине бегут те ещё, Яку чувствует себя загнанным в угол, вот только перед глазами — целый зал, множество людей и даже выходы на улицу, где солнце, жара и май. — Знаешь, мне пятнадцать и это нормально, что я не могу оторвать взгляда от чего-то красивого. — Жалкое оправдание. — Но кто ж знал, что именно твоя агрессивная натура меня привлечёт, — Куроо кажется спокойным. Чересчур спокойным. Яку на секунду теряется и все же бьет его в бок, на секунду скользит между ними веселость, но потом нет, конечно же, нет. — Хей, удары не помогут. — А кто знает, вдруг выбьется? Куроо ухмыляется — снова, его губы растягиваются, один уголок выше другого, и видны оскалившиеся зубы, Яку чувствует дрожь, дрожь не от страха, а как от очень сложной и трудной игры, где ты оказываешься главным героем, и сердце снова сбивается с ритма и бьется везде — и поправляет прилипшие ко лбу волосы. Как только они успокаиваются — перестают источать в окружающую среду напряжение и искры борьбы — к ним подходит Кай и о чем-то рассказывает, завязывается беседа трёх людей, и Яку практически спокойно. Он все ещё ловит этот медленный, скользящий верх-вниз взгляд, но уже понимает, что игнорирование — не лучший выход, поэтому отвечает — так же остро, резко и даже грубо. Возможно, бросая вызов. А, возможно, это взгляд, когда точно проигравший пытается показать остатки своей гордости. — Просто, — Яку привлекает внимание, но только Куроо, потому что говорит специально тихо, и тот оборачивается, смотря заинтересованно, — не надо смотреть так. Ответом служит улыбка от уха до уха и очередной взгляд — правда, мягче, не такой пожирающий. Наверное, в тот момент Яку уже догадывается, что проиграл, но все ещё не произносит это вслух. . Куроо был одним из тех, кто в компании играет роль весельчака. Если вы сходились с ним в одном вопросе, то спокойно могли продолжить разговор на совершенно другие темы, но так получилось, что Яку не сходился с ним ни в чем, кроме волейбола. Так же Куроо любил шутить — шутить практически обо всем вокруг и иногда метил своими манипуляциями и фразами не туда. Слишком глубоко, петухоголовый. Яку наблюдал с первого дня, как тот быстро сходился с людьми из клуба, потом из других клубов и вообще веселился. Куроо раздражал его. Всем своим существом. Но при этом он так же приковывал к себе взгляд — начиная с яркой внешности, этой тупой прически и челки, закрывающей глаз, заканчивая атмосферой, что он создавал вокруг себя. Яку соврёт, если скажет, что никогда не поддавался этому чувству — чувству, что создавал вокруг себя этот чертов придурок с прищуром. В последнее время, у них компромисс. Благодаря мягким разговорам Кая, шуткам Куроо и его атмосфере — а ещё тому, что носится от одной группке людей к другой и поэтому проводит мало времени около Мориске — и усталости Яку от вечной борьбы взглядов. Он выматывается, когда пытается отвечать на напряжённые и пропитанные жадностью взгляды Куроо, но выматывается ещё больше, когда игнорирует их и терпит давление на плечи и шею. Конечно, не избежать каких-то колкостей и придирок, но тогда Яку просто с размаху залепляет высокому Куроо, а тот пытается начать ныть. Это всё же называют хоть каким-то компромиссом. Третьегодки заставляют их убирать зал, пока сами стоят там и весело разговаривают, вечно подгоняя их, а потом они и вовсе уходят, становится тихо-тихо, Кай прощается, Яку толкает корзину с мячами к дверям в инвентарную, когда ощущает чужое присутствие рядом. Скоро летние сборы, сборы школ Канто под объединением академии Фукуродани, и Яку очень-очень ждёт, но сейчас есть проблема и побольше. Поинтереснее. — Если стоишь там, то помоги хотя бы. Куроо, естественно, хмыкает и все же подходит. Он заталкивает корзину легко и плавно, затем закрывает двери и оборачивается — в приглушённым свете спортзала его глаза поблескивают, пусть их и плохо видно из-за теней на лице, но Яку просто чувствует. А ещё он ощущает эту усмешку. Или полу-улыбку. — Ты что-то хотел? — В горле сухо, Яку вроде чувствует себя спокойно, но сердце бьется, в бешеном ритме ударяясь об грудную клетку — пока только о неё, круто. — Снова. — Ага. Но я думаю ещё подождать, — они медленно двигаются к раздевалкам, где так же пусто и тихо — Яку замечает, что тот уже переоделся и просто зачем-то заглянул в зал, и его это бесит. — Зачем? Куроо пожимает плечами. — Ты ещё побесишься, а потом разрешишь мне брать все, что я захочу. — Других дураков найти не можешь? — Возможно, сердце бьется не из-за предвкушения, а из-за элементарной злости. Агрессии. Это как выплеск адреналина. Только отличается привкусом. — Но мне нравишься ты. И, наверное, стоило пошутить — хей, ты мне в любви признаешься или что, но Куроо говорит так легко и просто, снова пожимая плечами, как будто это все элементарно, и Яку не слышит чертового признания в чужих словах, поэтому лишь выдыхает. Накопившееся напряжение не выходит так легко и застревает где-то в позвоночнике, вызывая тупую боль в лопатках. — Чем же? — Он ступает на скользкую дорожку, привлекая чужой взгляд. Чужой мрачный, жадный взгляд, поглощающий на протяжении двух месяцев. Целиком. — Ты бросаешь вызов. Ты агрессивный. Ты интересный. — Обычно, когда говорят о красоте, имеют ввиду внешность. Ты говоришь не о ней, — Яку устало проводит по волосам, мелкие прядки колют пальцы и быстро спадают на лоб — короткие, еле-еле ощущаются на коже. — Ты красивый, но по-другому. У тебя интересное лицо, а ещё ты довольно красивый внешне, но только если не обращать внимание, что часто хмуришься или злишься. И ещё, знаешь, я обожаю твоё лицо на приемах. Яку передергивает от тембра его голоса. От интонации. Их шаги гулкие в затихшей школе. — И какое же оно? Куроо перебегает вперёд, останавливается так, что широкой спиной закрывает весь коридор, а ещё Яку чувствует себя слишком усталым — эта беседа выматывает, он ещё не со всем разобрался, чтобы вот так наступать на тонкий лёд, скрытый под слоем тумана — и Тетсуро наклоняется чуть вперёд. От него не пахнет потом, как от Яку, наоборот, ведёт чем-то свежим, мускатным, терпким. — Оно кричит «не бей сюда, я же приму, если ударишь сюда, я приму, уверен, что хочешь этого» или «ну давай, я проглочу вас всех, бей». Знаешь, страшно даже. Очень мило. Яку прям почувствовал себя лучше. Возможно, лицо в очередной раз его предаёт, потому что Куроо, не сдвигающийся с места Куроо, возвышающийся стеной с широкими плечами, снова ухмыляется. — Дай пройти. — Но ты же вроде хотел все решить. Яку качает головой, понимая, что сбегает, но ощущение, что с каждой секундой их разговора голова начинает ныть сильнее и вот-вот разорвётся. Куроо все так же усмехается где-то сверху, но отступает на шаг в сторону. В его выражении лица — не сбежишь. А Яку и некуда бежать, если так задуматься. Яку уже проиграл, когда понял, что компания Куроо — придурковатого, забавного, самоуверенного, с тупыми шутками — может быть не такой уж плохой. Ну как так, а? . — Ты выглядишь... ужасно, — все же заканчивает фразу Кай, когда после тренировки Яку просто сползает по прохладной стене — да здравствует свободное от экзаменов время, хотелось бы сказать, да голова раскалывается от недосыпа, усталости, громких звуков, жары и мутного взгляда Куроо — и кладёт прохладное полотенце себе на макушку. — Сходи в медкабинет. — Со мной все в порядке. — Скоро сборы, если ты заболеешь, будет плохо. Сам же и расстроишься сильнее всех. Яку сглатывает, сухое горло, сухие губы, влага высасывается из его тела со скоростью света. Куроо подходит в два шага — два широких, огромных шага, мягким пружинистым движением качнувшись на пятке в конце. Яку не мог не заметить. Мориске уже влип. Не романтично, слишком грубо, втянулся в то, как человек мог создать вокруг себя закрытый мир, провести черту между реальностью и собой. Не этого Яку хотел в старшей школе — ему виделась милая девочка, с короткими волосами, чтобы из-за уха постоянно выпадали, чтобы она улыбалась тепло и мягко, как весеннее солнце. Но Куроо улыбается ледяной вьюгой. — Ты выглядишь отвратительно. — Но твои атаки все равно принимаю, — колкость срывается с языка раньше, чем Куроо заканчивает фразу, и Яку, открывая глаза, понимает — тот усмехается. Усмехается, потому что «вот именно из-за этого, это ты, Мориске». Да, он устал, да, у него раскалывается голова, да, возможно, лучше будет ничего не делать по возвращению домой, но это не значит, что Яку не будет острить или злиться. Или бить Куроо за его шутки. Вечером Куроо пишет «хей, ты как?», и Яку не знает, зачем отвечает — «так себе». На самом деле, ему хуевее некуда, но он не такая размазня, чтобы признаваться в этом Куроо. Не ему. «Ложись спать» — на часах девять, можно бы ещё попить чая, но для этого надо подняться с кровати, откинуть нагретое одеяло, замёрзнуть, пройти до кухни — слишком много лишних действий, когда можно просто посидеть. Не двигаясь. «Если тебе будет так же плохо, я могу после тренировки принести тебе лекарств каких-нибудь». Яку успевает только написать «что за забота, Куроо?», прежде чем провалиться в сон. Сон, в котором он смеется рядом с высоким парнем с чёрными волосами, топорщащимися вверх прядками, сон, в котором на фоне ничего, кроме залива и горных просторов, никого, кроме них. «Потому что ты остаешься собой, даже в такой ситуации» «Потому что, мне кажется, ты останешься таким при любых обстоятельствах» «И мне нравится твоё сосредоточенное лицо больше заебавшегося». . Куроо зажимает его между стеной и собой, захлопывая дверь выхода из раздевалок — Яку смотрит на ручку двери, на тонкие пальцы, сжимающие ее так сильно, словно Мориске думает о том, как бы вырвать одну только дверную ручку, а не выбраться. Они не виделись неделю, переписывались день ото дня, Куроо кидал фотки себя любимого, а Яку пару раз отправил ему фак, лежа в кровати и с красными глазами, но когда либеро вернулся — за несколько дней до сборов, слава богу, хотя бы в чем-то его организм не качает — Тетсуро смотрел так, будто он снова обрёл то, что считал потерянным. Будто бы вернулась его маленькая потерявшаяся мечта. Будто бы вернулась птичка в клетку, где нужно было только повернуть замочек. Клетка, правда, оказалась из стены, захлопнувшейся двери и груди Куроо, вырез чёрной футболки — как в такую жару можно носить столь темные вещи, пусть у них и есть официальная форма, но не настолько же — маячит прямо перед глазами Яку. Он впервые так явно ощущает их разницу в росте. И комплекции. — Привет. — Уже здоровались, — отрезает, все ещё отводя взгляд куда подальше. Яку перестаёт пялиться на чужую руку на ручке двери и переводит его к висящему на стене плакату и списку дежурств. Он своё пропустил два дня назад, там было зачеркнуто его имя и написано не самым аккуратным почерком «Куроо Тетсуро». Стрелки обмена между ними не стояло, так что Яку не собирается убираться вместо этого черноволосого придурка, даже в качестве благодарности. — Итак. — Говори, что хотел, и отпусти м— — Кто сказал, что я хотел говорить? Яку переводит на него взгляд — впервые за весь день, потому что явно это будет одна из тех проблем, которая преследует всю старшую школу, он хотел таких проблем избегать, но— Куроо наклоняется слишком резко, чтобы Мориске мог предугадать такой исход — хотя, нет, что ещё могло произойти в ситуации, когда его зажали между телом и стеной, и да, рукой, и начали наклоняться, ах, ну конечно, да, куча ведь вариантов — но почему-то Яку все равно не уходит от этого движения. Он позволяет чужим губам накрыть собственные, делает вдох за мгновение «до», дыхание скользит по чужой коже и Куроо вроде тоже ведёт немного с этого порыва — правда, не проходит и секунды, а Яку со всей силы метит кулаком в живот, туда, где в учебниках биологии рисуют диафрагму, но Тетсуро отрывает руку от двери и перехватывает, сжимает со всей силы и, наклоняясь, вжимает в бетон — это же бетон, да, стены же делают из бетона, или — о господи боже мой, блять. Завязывается короткая битва, ведь Яку где-то глубоко должен быть против всего происходящего, где-то глубоко на него не действовали взгляды Куроо, где-то глубоко в его сердце бьется настойчивое «нет». И он не закрывает глаза, держит их широко открытыми, Куроо отвечает тем же — только у него в чёрных кругах рядом с зрачком удовольствие, чистое, неподдельное. И жажда. Голод, который только возрос, стоило только один раз попробовать. Отдалиться на микросекунду, чтобы ничего не успели сказать, возразить, и снова поддаться вперёд, слегка наклоняя голову и сминая нижнюю губу. Яку злобно кусается, но не прокусывает до крови. Ему неудобно — слишком жестко спине, лопаткам, слишком больно руке, что сжимают со всей силы, не давая даже шанса ее вырвать из хватки. Железной. Стальной. Как блеск в глазах Куроо. Это слишком не так, как представлялось Яку — не с Куроо, с Куроо он даже представлять не хотел — и все же. Это происходит. Потому что Куроо так смотрел, поедая. Потому что, видите ли, Яку такой. Это Яку, блять, такой. Потому что— Причины заканчиваются, стоит одной руке Куроо оказаться на затылке и притянуть к себе ещё ближе, так чтобы носы неприятно столкнулись. Черт. Хотелось же не так. Не с Куроо, а в общем. Хотелось мягкости, веры, доброты, романтики — не слишком много, но и не просто, без всего вообще — хотелось верить в лучшее, надеяться на лучшее, чувствовать чужую теплоту, отдачу. Хотелось отдаваться целиком и полностью. Хотелось любви. Но что получает Яку по итогу? — Куроо, — шепчет, в чужие губы, влажные, потому что по ним провели языком, вот только, на глазах, когда появляется возможность хоть что-то сказать. Вместо всяких слов, вместо всех признаний и любви, вместо светлого и лучшего его целуют ещё раз. Никаких клятв, никаких обязанностей и договоров, потому что взгляд был, словно таких, как Яку — мало, но есть, найдутся ещё, потому что во взгляде была жадность, голод, рвущийся наружу. Там не было возвышенного. Там не было нежности. Или увлеченности. Там была темнота, которая затягивала медленно и верно. Яку, которого засосало в чёрную дыру под названием Куроо Тетсуро, неловко, краснея в ушах, и шеи, и щеках, ладно, поддаётся вперёд, когда на третий раз Куроо приближается к его лицу слишком медленно, играясь, смотря своими прищуренными глазами. — Теперь мы будем делать это часто. Яку краснеет, опускает взгляд и начинает ненавидеть себя, Куроо и весь мир. По большей части, себя: — Ага. . В лагере появляется Бокуто. Бокуто, который активный, странный, похож на сову своими золотыми глазами, а ещё очень-очень громкий. И поэтому Яку не удивляется, когда Куроо — стоящий рядом Куроо, потому что теперь по-другому никак, потому что теперь он отходит от Мориске только на пару минут в туалет и все — смотрит так, будто перед ним — на другой стороне поля, окей — его родственная душа, отколовшаяся давным-давно. — Хей! Чувак из Фукуродани!.. Яку выдыхает, когда он исчезает. До сих пор чувствуется давление. До сих пор чувствует, что шаг не туда, взгляд не туда — и начнётся буря. Самое смешное, что ограничений не было, но птица в клетке на то и в клетке, чтобы ощущать западню. Кай считает, что их отношения наконец-то наладились, а вот Яку уверен, что это начало пиздеца, который явно не заведёт его в светлое, счастливое, совместное будущее — такого не бывает, потому что там будет Куроо. Куроо, который все же интересный. Куроо, без которого не так. Куроо, задающий свою волну. И целующий, пока никто не видит — до красных щёк, прилипшей футболки и сбитого дыхания. На следующий день Бокуто и Куроо — друзья. Не разлей вода. Подкалывающие, постоянно спорящие, но где-то за гранью понимания Яку. Они далеко от него. Далеко-далеко. Поэтому он успокаивается. Он ещё не разобрался со всем дерьмом, но уже начинает понимать что — к чему. Например. Ему не трудно целовать Куроо. Труднее не чувствовать себя после этого куском желе. Ему не трудно оставаться одному. Сложнее быть в большой компании и ждать ненормального Куроо. А так все в порядке. Шутки, удары, колкости — при нем. Наверное. Яку не знает. Пока что. Но он явно все поймёт. . — Хей, нет-нет, не туда, — рука Куроо оказывается близко так неожиданно, что сонный, уставший Яку, после душа, с влажными прядками, со слипающимися глазами, немного вздрагивает, когда его запястье обижается чужим теплом. Все же Куроо слишком горячий. Горячее тело. Жадный взгляд. Мутный немного. Ледяное в голове. Он тащит его куда-то по коридорчикам — никто им не запрещал гулять по территории школы, просто чаще всего на это не оставалось времени — и в темноте сон начинает подступать быстрее. Все-таки тренировки адские. Шуму много. — Я думал тебя ещё два дня не видеть, — они все ещё идут, хотя скорее это Куроо идёт, а Яку тащится сзади, даже не вырывает запястье, потому что пофиг, спать бы. — Почему это? — Бокуто. Наверное, все же стоило пояснить, что Бокуто слишком много, что Куроо с ним отлично выглядит, что они похожи на родственные души, пусть только вдвоём время и проводят, но Яку хватает только на «Бокуто». — Тебе не холодно? — Куроо, на улице долбанная середина июня, сейчас душно, я бы мечтал, чтобы мне было холодно, — Куроо лишь хмыкает. Словно так и знал. Словно знал, что Яку не скажет просто — да или нет, а именно огрызнётся. Они останавливаются где-то в середине коридора, ничем не примечательный подоконник и открытое окно, и Куроо тянет на себя — сажает на пол немного неловко. — Обратно будешь меня нести. — Хочешь сказать, что заснёшь? — Хочу сказать, что усну прямо тут. Сидят они неудобно — прижимаются плечом и бедром, приходится сильно разворачивать голову, шея начинает затекать и ныть. Но Яку вот вообще не до этого. Ему хочется спать. Он устал. И пусть, что он краснеет — слегка — когда его целуют. Пускай. Он устал. — Я хочу кое-что попробовать, — и Яку понимает, что он отодвигается на какое-то расстояние, дает дистанцию, это странно. И, возможно, ему кажется, будто в чёрных глазах вопрос. Но из-за темноты он даже не сможет прочитать надпись на собственной футболке, о каких глазах может идти речь. Не выдерживая затянувшегося молчания — и напряженной тишины, в которой точно должны были раздаться чужие лёгкие шаги и их бы застукали, вот тут, в пустом коридоре, где даже нет места прятаться, сидящих близко-близко, если не целующихся, в губы, как сейчас, как Яку и... — блондин спрашивает: — Что. Даже вопроса не получается. Выходит грубо. Но Куроо усмехается. Уголок его губ поднимается, образуя странную кривую, напоминающую те графики, что они рисуют по физике для обозначения зависимостей. Его горячие руки снова оказываются близко, проходятся по холодным — Яку только сейчас понимает насколько — предплечьям, возвращаются к запястьям и снова поднимаются к плечам, едва касаясь кожи. Где-то нужно было поймать адекватную мысль и оттолкнуть его, прекратить то, что едва началось — не только сейчас, а в общем — но под этими аккуратными касаниями Яку становится легче. Без давления. Куроо придвигается ближе, какими-то лёгкими движениями он заставляет Мориске развернуться корпусом к себе, и потом смыкает собственные руки около лопаток. Яку кажется, что огромные ладони чувствуют ритм бьющегося сердца. Это немного... смущает. — Сядь ко мне на колени, — Куроо не дает ничего ответить, приближаясь и снова целуя, сначала мелко, в уголок губ, а потом так, как раньше — нажимая, разводя губы, выдыхая в чужой рот. Яку легонько толкает носом, проходится по чужой щеке — мягкая, шероховатая, сухая кожа — и отстраняет Куроо, не давая ему приблизиться ещё раз. Молчаливо ударяет по коленке, заставляя выпрямить обе ноги, снова вылезает отвратительная разница в росте. Яку устало придвигается ближе, руками держится за чужие плечи и все же садится — немного некомфортно, непривычно. Приходится ещё чуть-чуть повозиться, чтобы сесть удобнее, чтобы согнуть собственные ноги в коленях, и Яку даже не вздрагивает, когда ладонь — горячая — ложится ему чуть ниже лопаток, придвигая. Они неловко сталкиваются носами, но Куроо быстро берет все в свои руки — практически в прямом смысле, потому что вторая его рука оказывается в волосах, Яку чувствует — и наклоняет. В этот раз получается влажно — в какой-то момент язык скользит по нижней губе, Яку сначала неприятно, потому что как-то фу, это же язык, чужой, по губе, но потом он об этом быстро забывает — крупные пальцы массируют затылок, давят на корни волос и, когда отпускают, накатывает расслабление, а ещё Куроо как-то целует, словно чуть-чуть неловко, неумело, и это заставляет лениво улыбаться. Яку не видит разницы между этим и прошлым поцелуем — просто он пересел на колени и все. Просто сейчас его придерживают за спину, поясницу или лопатки — горячая рука скользит по ткани футболки, прожигая ее — и он не стоит, а сидит. Сидит, затекает согнутая нога. Мориске позволяет своей руке — словно это можно не позволить, словно можно запретить — пройтись по чужому напряженному плечу, зайти по шее назад, кожа над воротом оказывается такой же горящей, и пропустить жесткие, чёрные прядки сквозь пальцы. Куроо резко и неожиданно выдыхает ему прямо во влажные губы, языком ведёт теперь по верхней и целует глубже, слюняво — ощущение, будто ему выбили воздух из груди. И Яку приятно осознавать, что это он. Он выбил воздух из Куроо Тетсуро. Пусть и на одно мгновение. Отрываются они неожиданно. Просто разъединяются, Куроо прижимается лбом к щеке — для этого ему приходится чуть-чуть наклониться, потому что даже на коленях Яку проигрывает ему в росте в ебучие два сантиметра — и позволяют друг другу отдохнуть. Полной грудью сделать вдох. И выдох — глубокий, чтобы на секунду образовать вакуум. А потом Яку поднимается, чувствуя сонливость, усталость ещё сильнее, но все же самостоятельно делая два шага, давая Тетсуро подняться. Яку не засыпает, но все же еле-еле идёт. Они заходят в класс, где на полу футоны и вся волейбольная команда Некомы, последние, когда уже выключен свет — спасает только, что постелили около двери. Яку кидает полотенце к сумке, то соскальзывает на пол, но ему все равно, он хочет поскорее лечь. Куроо тыкает его в щеку пальцем, заставляя на секунду открыть слипшиеся глаза: — Яку. Они встречаются в непроглядной темноте неразборчивыми взглядами. — Спокойной ночи, Куроо, — он не уверен, что это именно то, что должно быть, но другое не приходит на ум, а ещё он не умеет читать мысли. Наверное, ему очень хочется, чтобы Куроо улыбнулся, потому что именно это ему мерещится в темноте. Самая обычная, радостная улыбка Куроо, которая появляется, когда он чисто пробивает — даже в блоках на первое место выползает коварная насмешка над атакующим — которая очень редкая. Яку очень сильно хотел ее увидеть, возможно, поэтому — навряд ли Куроо улыбается. — Я рад, что— Он проводит горячим большим пальцем по виску, Яку ощущает это, но уже медленно и верно погружается в сон и поэтому не слышит концовку — возможно и слышит, но, наверняка, ему просто кажется. Все это. Кроме Куроо, кроме того Куроо, что целует его и пожирает глазами, что готовит золотую клетку, утоляя свою жадность. . — Куроо, сколько раз я просил не размахивать руками на блоке, — орет в его спину Яку, когда мяч пролетает рядом с его руками, но именно пролетает — резко, без касания. Во всем виноват Куроо. Тот резко оборачивается, смотрит с вызовом: — Просто ты принимать не умеешь, — но фраза получается жалкой, потому что он знает, что облажался, а Яку не по своей вине сейчас не поднял мяч вверх. — Ладно. Я понял, — он поднимает руку и машет ей, словно отмахивается, словно «отвяжись», — прекрати смотреть так. Бокуто по ту сторону сетки ухмыляется, начинает подшучивать над Куроо, но Яку переводит с них взгляд быстро — скользит по полу, на котором много солнечных полос, по чужим кроссовкам, у каждого разные, а его собственные пора уже выкинуть и купить новые, останавливается на белой линии и расслабляет плечи. Расслабляет все тело, чтобы среагировать на подачу третьегодки из Фукуродани молниеносно. Рядом с ним стоит второгодка, почему-то он делает шаг в сторону, подальше от Яку, ближе к сетке, но мяч точно полетит к концу поля, мощно и резко. Скорее ближе к центру. Поэтому Мориске не понимает, зачем тот так делает. И не придаёт этому значения. Стоит и ждёт — свистка, разбега, звука удара ладони об мяч и жжение кожи от приема. Так. Куроо слегка поворачивает голову. Или Яку кажется. Он не знает. Сейчас — в данный момент времени, в эти восемь секунд — не до него. Он принимает мяч, который все же летит ближе к центру, второгодка даже не дёргается, чтобы поймать его, а Яку и не кричит, чтобы предупредить, что возьмёт; потому что выходит правильно — всем телом останавливается вращение, мяч как миленький отсылается связующему, а в глазах Куроо то же самое, что и при первом вот том взгляде. Не самом первом, но том. Потому что их первый взгляд был совершенно не важным. Перед приемом Яку всегда делает вдох-выдох-вдох и полностью расслабляет тело — он слышал, что не все так делают, но ему так легче. Легче видеть, легче делать шаг. Бокуто играет хорошо. Они с Куроо продолжают подначивать друг друга, но черноволосый больше не сильно лажает на блоках. Яку возвращается на площадку после очередного перехода, занимает место за блоком и ждёт атаку — наверняка, пошлют мяч разыгравшемуся Бокуто, Куроо подойдёт с правой стороны, запоздает на секунду и— Куроо не запаздывает, правда, он останавливается и прыгает, оставляя место Яку для приема — в этом видится великодушный жест «я знаю, что ты примешь», и на секунду Мориске видит в лице Бокуто — ужас. Странный ужас нападающего, которого блокируют — но здесь нет блока, испугавшего бы так сильно. — Это было страшно, — Бокуто подходит ближе, Куроо оказывается где-то за спиной — Яку не может объяснить, как точно передать это чувство, что он уверен в присутствии другого, но он определённо знает. — Твоё лицо на приеме. — А я говорил, — Куроо закидывает ему тяжелую руку на плечо, но не так, чтобы пригвоздить к полу, а по-дружески, обычно. — Я понимал, что мне придётся бить, но я никак не мог найти куда, потому что ты так смотрел, аж мурашки, а, хочешь с нами потренироваться сегодня? Яку отказывается, потому что тренируется с учениками всех других школ, они просят его постоять на подачах и попринимать их — сначала, возможно, просто чтобы целиться в противоположную сторону, но когда поняли, что он отлично принимает, то стали звать чаще — поэтому Бокуто и Куроо остаются позади. Яку рад, что не настолько зависим, чтобы идти за Куроо по одному зову. . Последний день сборов наступает неожиданно, все прощаются и ждут скорой встречи в октябре, Куроо никак не может отойти от Бокуто, Яку приходится залепить ему в рёбра и оттянуть к автобусу. Садятся они в конец. Перед ними — весь автобус, все участники клуба, и макушка Кая, а за — два ряда свободных мест. Яку совсем не удивляется, когда под общий шум Куроо разворачивает за подбородок и мажет губами. Наверное, можно сказать, он окончательно привык к этому. К тому, чтобы целоваться с Куроо. . В сентябре холодает резко — приходится достать шапку и тёплый шарф, Яку никогда не любил холод, но перчатки он ненавидел вдвойне, поэтому просто кидает их в рюкзак, чтобы мама не жаловалась и не сердилась, и благополучно о них забывает. На переменках за ним заходит Кай и они идут обедать или просто болтают об уроках. Иногда прибегает знакомая из параллельного класса, она в клубе легкой атлетики, высокая, красивая — чаще всего разговоры строятся на воспоминаниях двух прошедших дней, что они не виделись, но, если честно, не так уж плохо. Мориске ждёт. Ждёт неделю. Делает ставки, когда же заявится эта петушья голова с чёрными топорщащимися волосами, но на горизонте пусто. Проходит около двух недель — рядом стоит Мизуки, та девочка из легкой атлетики, и Кай, из приоткрытого окна пахнет только что закончившимся дождем и свежим ветром. — Хей, к нам Куроо уже столько прорывается подойти, но почему в последний момент поворачивает? — Кай указывает куда-то в сторону, где лестница, где поворот. Яку пожимает плечами. Он, правда, не знает. — Может, передумал. Вспомнил о чем-нибудь. Но нет. Он ждёт ещё несколько дней. И все же, не слушая голос разума, не думая ни о чем конкретном, Яку идёт в соседний класс на большой перемене, сразу же ловит Куроо взглядом, потому что тот видный, высокий, с чёрным ёршиком волос и противной ухмылкой. Мориске здоровается с ещё одним знакомым, точнее, просто парнем, имя которого он знает. — Хей, Куроо, — тот поднимает глаза от телефона, Яку немного удивлён, что тот все ещё в кабинете, а не бежит в сторону столовки, — пошли пообедаем. Тот смотрит на него так, будто Яку предлагает ему бенто с рисом и продуктами, смоченными в первоклассном яду. Парочка одноклассников Куроо смотрит на них двоих, и это раздражает. — А Кай где? — Не знаю. — А та девчонка, что с вами вечно рядом? — Мизуки? — Яку пожимает плечами. — Не знаю. — Тебе скучно, что ли? Так. Успокойся. Ты не будешь давать ему подзатыльник. Ты не ударишь его. Он просто кусок дерьма, но ты это всегда знал. С самого первого — нет, не первого, того — взгляда. — Нет, Куроо, я даже не выяснял, где они, а сразу же пришёл к тебе, — голос переходит на угрожающий шёпот, наверное, он все же не сдержится. — Я просто предлагаю пойти поесть вместе. — У меня с собой. У него такое скучающее выражение лица, ноль эмоций, что тут два варианта — либо он решил построить из себя не пойми кого, либо что-то случилось, что-то невероятно серьезное. И Яку боится ошибиться: он выбирает второе, потому что оно хуже. Он успокаивается, хотя бы старается, унимает кое-как дрожь в груди и выдыхает. Как на корте. Там получается — здесь тоже получится. — Ладно. Увидимся в клубе, — Яку разворачивается на пятках, на него смотрят парочку человек удивленно — будто все знают, что у них за отношения, будто они никогда не видели их вместе, ну хотя да, второго и правда ещё не было, только с Каем, только в клубе когда. Больше он никогда не подойдёт к этому зазнавшемуся, лицемерному, слишком странному— — Хей, стой, я же не сказал, что не смогу составить тебе компанию, просто, что у меня с собой, — Куроо оказывается рядом, и Яку ненавидит эту привычку подходить незаметно, пусть и широкими, не самыми тихими шагами. Куроо сразу же тянет за собой — спрашивает, что купить Яку, берет у него деньги и быстро проходит через всю толпу, потому что большой, его не сметает, а Мориске держит дурацкую коробку с бенто и хочет то ли разбить ее об пол, то ли себя ударить. Потом они выходят на улицу. Осенние листья падают на ещё зелёную траву, Куроо как-то умудряется найти пустынное место — за спортивным корпусом, около волейбольного зала для девушек, где тихо, ни звука — и Яку чуть ли не поразился этому вслух. Но он себя сдерживает. Куроо начинает рассказывать о лучшем друге Кенме, с которым они соседи — Яку не улавливает суть с самого первого слова, суть истории, почему-то он смотрит на свои руки, потом на чужие, проходится взглядом по ноге, по видневшимся носкам под школьными брюками. — Так что с тобой? — Яку дожидается хоть какой-то завершённости в их беседе. Куроо оборачивается, смотрит. — О чем ты? О том, что сказал Кай. О том, что наверняка ничего такого не было — Куроо просто замечал их и хотел обойти. Или не видеться. Или у него в голове происходило что-то такое, но узнавать, что — дело психиатров, а не Яку. — Каю показалось, что ты хотел подойти на переменке, но быстро уходил. Я говорил ему, что ничего такого быть не, — Куроо договорить не дает. Он тянет на себя резко, без всяких вопросов или предупреждений. Затыкает. Целует грубо, снова, тяжёлая рука давит Яку на затылок, где-то в этой миллисекунде он задыхается. Наверное, обычное дело, наверное, вот так происходит в жизни — именно как у него с Куроо. Давяще. Но тогда почему хочется применить слово «неправильно»? — Я видел твою шапку, миленькая. Сначала думал девчонка какая-то такая же мелкая, — Яку бьет его в рёбра за оскорбление собственного роста, а потом доедает обед — поцелуй получился смазанным, сбитым и быстрым, но остался послевкусием сладкого карри, которое Мориске ненавидел. Он так и не узнает, о чем думал Куроо, когда видел их, стоящих у окна, и почему поворачивал, так и не доходя, и было ли это все, или Каю просто показалось. Просто привиделось. Яку слепой дурак и верит в самую последнюю версию. . В октябре Куроо снова с Бокуто, снова идиот и снова ловит перед отбоем — в этот раз чуть раньше, потому что темнеет уже к шести, ужин им перенесли, сделав на час раньше, и появилось больше времени, которое все нормальные проводят, играя, развлекаясь, но не они: Тетсуро утягивает его в одинокие классы, где все парты сдвинуты, потому что ему хочется, потому что он оправдывается: — Мы тоже развлекаемся. И Яку бьет его, потому что не считает все это развлечением, в том плане, что это игра. Все чаще Куроо целует влажно, язык скользит по нижней губе, утыкается в уголок и движется внутрь, проходясь по зубам и небу — сначала было непривычно, но теперь Яку практически не считает за поцелуи обычное касание губами. Тетсуро ухмыляется, когда Яку закрывает глаза, двигаясь на его чертовых бёдрах. Привычно — ощущать под пальцами колючие волосы, проводить по загривку, цепляясь короткими ногтями, а Куроо на это отвечает, выдыхает громко. Привычно — чувствовать жар вокруг, быть в эпицентре этой раскалённой лавы: по спине гладят широкие, громадные ладони, иногда давят на лопатки, грудь чуть ли не касается футболки Куроо, но тепло чувствуется, проходит сквозь все ткани, что на них есть, а чужие ноги тоже горячие. Яку думает это ненормально: быть таким тёплым. Во рту привкус мятной пасты, губы от этого чуть ли не зудят, или все же от того, что иногда Куроо прижимается слишком сильно, подцепляет нижнюю зубами, но не прокусывая ее. Пару раз его рука проходится по боку, гладит живот, скользя неудобно по футболке — больше трется ткань о кожу, чем ощущаются мягкие поглаживания — и сейчас Яку точно уверен, что пальцы сжимаются на его бедре, обходя ягодицу. Он сжимает волосы у корней, Куроо в ответ отодвигается и издаёт какой-то внеебически ненормальный вдох. — На этом все? — Яку спрашивает со сбитым дыханием и чуть-чуть грубо, потому что не хочет, чтобы заметили, что хочется ещё. Что, возможно, уже не «ненормально», а довольно круто. Но если сказать просто как есть, тогда он признаётся Куроо. Куроо хмыкает — «опять ты слишком агрессивно-грубый для данной ситуации» хмык — кивает и давит на затылок, на секунду привлекая к себе. Отмазка Куроо — им пятнадцать, тела и души требуют чего-нибудь такого. Отмазка Куроо — в любой ситуации Яку это тот же Яку, который не меняется в реальной жизни. Отмазка Куроо — «ты ведь не против». Отмазки Куроо выглядят довольно аргументированными, качественными, заранее подготовленными, но Яку, если честно, уже плевать. Им, правда, по пятнадцать, душа требует романтики, тела — снятия напряжения, а сердце ноет, что только с Куроо Яку не притворяется ни на секунду, даже когда грубит, что только Куроо такой. Не единственный, но чем-то занимательный. . Куроо тащит его на фестиваль. Уже холодно, ощущение, что через секунду повалит снег, и Яку рад, что носит шапку, потому что тогда первое, что у него замёрзнет, будет голова, а это отвратительное чувство. Нужно держать голову свежей, но не обмороженной. — Давай, я угощаю тебя, выбираю всю еду, что здесь есть. Куроо покупает ему слишком много еды, шутит про какие-то вещи, которых Яку не понимает, потом затрагивает тему волейбола и спрашивает напрямую, чем увлекается Мориске, кроме оного. Вопрос немного ставит в тупик, потому что — ну, они сейчас на фестивале, поздно вечером, куча огней вокруг и народу, Куроо ему еды покупает, спрашивает о чем-то в своей манере и... это же не— хотя нет. Мы говорим о Куроо. Точно. Яку отвечает на его вопрос, Куроо жалуется, что мёрзнет, но он очень хочет посмотреть на фейерверки, и они остаются. Когда он уходит к одной из лавок и покупает им пластиковые стаканчики с чаем, Яку недоверчиво хмурится — ему нравится этот день, но он не вписывается в его представление общения с Тетсуро. — Это подкуп? Яку глазами показывает на стаканчик, потом каким-то чудом обобщает на все сегодняшние покупки и ждёт ответа. Ответа, которого он ждёт, потому что просто должен подтвердить сам себе свою правоту. Куроо же выглядит... оскорбленным. — Это свидание. Впервые за долгое время они при встрече ни разу не поцеловались. Яку хочет отметить этот день в календаре, мол, возможно, все идёт на спад, они не будут целоваться — о господи, черт, как так, а как же пальцы в волосах и этот жар отовсюду — но потом понимает, что отметит в календаре красным маркёром не просто день, а их первое свидание с Куроо и это слишком романтично-мило, непохоже на их отношения, поэтому Яку лишь кивает и ничего отмечать не собирается. . На Рождество они встречаются большей частью клуба и идут в храм, Кай рядом дарит ему набор значков, в ответ получает ручной фонарик и брелок для ключей. Яку загадывает здоровья близким и удачи себе на экзаменах. Куроо отказывается говорить, что загадал. Он смотрит тяжело, как раньше — словно глотает на раз-два. И Яку некомфортно. И в то же время... волнительно. Совсем немного. . — Хей, придурок, мне шестнадцать. Куроо оглядывает его с ног до головы в ту же секунду, но лишь хмыкает. — Нет-нет, тебе родители соврали, на самом деле, тебе сейчас двенадцать— И даже если он что-то хотел ещё добавить, Яку бьет его под колено ногой. Сразу становится как шелковый. Кай с этого лишь посмеивается. После тренировки Куроо утаскивает его в сторону кабинетов, открывает один из них и они становятся около батареи — стоят, а не сидят. — Почему ты не сказал, когда у тебя день рождение? — Почему я должен тебе об этом говорить? Куроо качает головой, мол, ага, почему же, но они здесь явно не для того, чтобы продолжать говорить — они и так делают это слишком много за день, Яку уверен, что если его спросят, что с Куроо, он, и правда, будет об этом знать — и Мориске цепляет пальцами воротник рубашки и тянет на себя. Впервые он проявляет инициативу, впервые целует первым-первым и какое-то тёплое волнение разливается по всему телу. И правда: приятно. Куроо целует мягко и осторожно, выдыхая в самый рот, его пальцы проходятся по голове слегка натягивая волосы или массажируя, но он не кусается, не лижет чересчур, а просто... мягко. Хорошо. Они не стоят долго, но в какой-то момент Яку останавливается, ведёт носом по чужой суховатой коже щеки и утыкается в шею. Мориске кажется, будто он своим ухом ощущает чужой пульс, но на самом деле, не понятно, где чей пульс, потому что в каждом месте касания словно рождается сгусток нервов, пульсирующих под ритм сердца. — Когда у тебя день рождения? Яку поправляет одежду, потому что Куроо обожает ее мять, а сам ощущает подкатывающий к лицу жар. С каких-то пор личные вопросы стали интимнее поцелуев. Куроо отвечает, что весной, с такой ухмылкой, что хочется врезать. — И я знаю, чего хочу на подарок. Яку закатывает глаза, свой подарок он не получил и дарить ничего не собирается. — И что же? — Но спрашивает об этом, потому что у Куроо такие глаза, в которых бегущей строкой «спроси-спроси-спроси». — Хочу, чтобы ты мне отдрочил. Яку бьет со всей силы в бок, а потом дает подзатыльник, Куроо ноет, что так не доживет до своего дня и не получит этот прекрасный подарок, пока Мориске заливается насыщенным алым цветом до кончиков волос. Как же становится... Неловко. . Возможно, Кай что-то да замечает. Возможно, они ведут себя слишком... странно. Играя. Но он ничего не говорит. . — Ну, пожалуйста, — тянет Куроо все гласные. — Пожалуйста. Яку хочет в тысячный раз сказать «нет» . Его просьба слишком... смущающая. И словно на другом уровне. Было удивительно, когда Куроо утром пригласил его к себе — мало домашки, «если ты свободен» — и Яку согласился. Дверь открыла ему мама Тетсуро, спросила, принести ли им чаю или Яку пьёт кофе — Яку выбрал кофе. Больше ничего удивительного не было. Стоило матери Куроо выйти из комнаты, как тот сразу же потянул в сторону кровати. — Мы впервые пробуем это сделать на кровати. Яку хмыкнул. Ему неловко. Кровать неожиданно спружинула, так... странно. Куроо ухмыльнулся прямо в щеку, потянул все ещё на себя — выше, к подушке, к стене — он практически положил Яку на себя. — Твоя мама, она— — Дверь закрыта, ты не заметил? Мориске не особо обратил на это внимание. — Я не хочу торопиться, — Куроо провёл аккуратно по щеке большим пальцем. Яку ушел от прикосновения, скорее по какому-то внутреннему желанию, чем по какой-то реальной причине. — И ещё хочу кое-что попробовать. Раз время есть. — Что именно? — Яку позволил пальцу остаться на щеке. Это расслабляло. — Поставить тебе засос. И Яку в тысячный раз говорит «нет» на тянущиеся «пожалуйста». Куроо пытается строить глазки, ладошки складывать, но смотрит уже мрачно, Мориске вспоминает те первые мрачные взгляды. Это пугает. Слегка. Чувствуется дрожь. Много из того времени, что у них есть, когда можно не спешить, они проводят именно за этой маленькой борьбой. Яку не собирается сдаваться. Он краснеет. Чувствует, как кожа горит, а руки все ещё холодные. Под чёрным взглядом все сжимается. Они точно не... торопятся? Куроо потом резко дёргается — снова утягивает на кровать, но нависает сверху, руки перехватывает и все же смотрит. Вот так. Чёрная челка спадает на лицо, если он наклонится, Яку почувствует ее жесткие касания. — Мориске. — Не используй мое имя, чтобы давить на меня, Куроо. Тетсуро. — Почему ты отказываешься? — Почему я должен соглашаться, чтобы ты, ну, лобызался с моей шеей? Куроо щурится. Стальной блеск становится чуть меньше, но не пропадает насовсем. Зато Яку явно пропадает. Вот сейчас. — Тебе понравится. Мориске хочет сказать, что это не аргумент, но Куроо уже наклоняется, утыкается губами, тёплыми, сухими. Он чуть наклоняет голову, Яку дёргается всем телом, чтобы на него так сильно не давили, господи, кому может понравиться быть в таком положении полной замкнутости, и Куроо выпускает руку только, чтобы поместить ее на чужую шею, мягко поглаживая. Яку не признаёт, но именно он первым открывает рот и выпускает язык, толкая его. С каждым разом они целуются по-разному, пробуя, исследуя. У Куроо никого до него не было. Это льстит. Но и у Яку никого не было до Куроо. От этого уже обидно. — Расслабься, — его шёпот приходится на щеку, пахнет зелёным чаем дыхание и Яку чувствует, что снова краснеет. Хотя нет. Он все время был красным. — Я не зайду дальше. Настолько далеко, чтобы— Яку не слушает его, просто тянет за волосы и воротник к себе, прижимаясь всем телом. Пусть лучше они будут целоваться, вечность, а потом Яку уйдёт домой. На кровати все же приятнее, чем на полу в пустом классе или где-то в одиноком месте. Мориске тонет в кровати и белье, что пахнет лавандой, и целует-целует-целует. Он боится, что когда-нибудь они зайдут дальше. Намного дальше, чем можно было бы. Когда они зайдут далеко, будет поздно от этого всего отказываться просто так? Это же нормально — бояться этого? Куроо толкается в маленькую ладошку в его волосах, трется кожей об его — Яку впервые стремно за то, что его ладони такие грубые, с сухой кожей и мелкими мозолями — и все же отрывается от губ. В его глазах — просьба. Мольба. Яку просто закрывает глаза, чтобы не видеть холодный блеск в расфокусированных, горячих чёрных дырах. Наверное, Куроо улыбался, когда все же наклонился к нему. Он целует в губы, с мерзким, каким-то ужасным звуком, потом аккуратно, нежнее в уголок. Тетсуро пару раз метит в щеку, спускается на линию челюсти и переходит ближе к уху. Яку резко выдыхает. Ему нужно срочно чем-то занять руки, или глаза, или самого себя, это невыносимо. Слишком много всего. Куроо подцепляет губами, аккуратно, практически нежно, мочку, а Яку все что может, это вдохнуть воздух через нос. Тетсуро неожиданно делает то, что не должен был, наверное, но все же это происходит — одним широким движением языка он от уха спускается вниз по шее. Это слишком. Немного даже щекотно. Но больше заставляет смущаться и краснеть. Уши горят. Пальцы на руках дрожат, а Яку вообще жмурится изо всех сил, потому что если он откроет глаза, то явно сойдёт с ума. Пальцы болят от напряжения, ткань пододеяльника мнётся, а Куроо целует в шею. Он медленно присасывается к коже, прикусывая ее зубами, как иногда делал с губами. Яку не знает, что чувствует сейчас больше — отвращение к самому себе или неловкость. Куроо отрывается. Смотрит так, будто это всё — его. Яку — его. Он что-то шепчет, прямо под самый нос себе, или у Мориске в голове просто чертов вакуум, не пропускающий ничего звукового. Черт его знает. Просто становится так невесомо — охуенно — когда Куроо продолжает целовать шею, иногда покусывая, спускаясь ниже, к плечу. Оттягивая ворот футболки, да так резко, что ободок трется о шею с другой стороны. В какой-то момент Яку просто теряется. Приятно, чуть-чуть отрезвляюще больно, но... эх, ладно. Куроо трется, лижет, носом зарывается в короткие волосы и дышит странно-сбито. Когда он все же отрывается, в его глазах — удовлетворение. Яку чувствует себя жалким. Не любимым. Не ценным. Не каким-то особенным. — Мило. Куроо отпускает его, стоит пару раз попробовать вырвать руку — Яку соскальзывает с кровати и медленными шагами идёт к зеркалу. Останавливается и смотрит на себя. — Отвратительно. . Больше Куроо не спрашивает. Куроо просто делает. После матчей утягивает куда-то в сторону и целует, долго, больше для себя, для снятия напряжения или разделения радости. С каждым таким разом Яку чувствует себя слегка пустым — у него дрожат руки, тело наполняется теплом, но от чёрного взгляда все замирает и становится равнодушным. Мориске даже не останавливает, когда Куроо рукой тянется ниже, задирает футболку, целуя в шею, облизывая ключицы спустя секунду, и начинает гладить кожу. Неловко, непривычно, но что ж. Куроо Тетсуро не спрашивает, когда рукой расстёгивает ремень, пролазит под джинсы и трёт, сжимает. Яку кончает практически сразу же, сжимая губы, чтобы не издать ни звука, но в конце получается мычание. Новый уровень. Они медленно и верно приближаются к точке невозврата. Словно они проходят какую-то чёртову игру, а не проживают это все. Словно все, что нужно Куроо — это физическое, бессолевое и ужасное, без всяких романтических встреч. Без всего. — Ты красивый. Куроо продолжает целовать после звёздочек оргазма, после того, как Яку прокусил себе губу, он лежит на нем, давит своим телом, огромным. Держит в западне. В клетке. Без замочка. Но зато с золотыми прутьями. Яку — против воли, против здравого смысла, против всех тех мыслей, что у него есть — закрывает глаза и рукой проходится по чужой шее. Гладит. Ему нравится видеть засос, который оставил он сам. Пальцами перебирает прядки, тянет за корни, а потом рывком — к себе. Целует, словно это правильно. Куроо позволяет себя перевернуть, кровать мягкая, прогибается. А потом он выгибается, стоит Яку расстегнуть его штаны и провести горячими пальцами вверх по животу, так на пробу. Они ещё раз целуются — мокро, влажно, голодно. Яку не уверен, что это то, чего он хочет, но поделать с собой ничего не может. Ему хочется. Чувствовать, делать, отвечать и проявлять инициативу. Ему хочется делать из этого всего хоть какую-то норму. Куроо объясняет это тем, что им по шестнадцать, у них молодые и здоровые тела и надо с этим что-то делать — желательно вдвоём. Куроо шепчет, что Яку просто красивый, когда злится, когда заставляет нападающих сомневаться куда бить, когда у него глаза такие, что всех поглощают. В этих фразах — никакого намёка на комплименты. Яку успокаивается. Все осталось таким же, как раньше. Начинается очередной год их старшей школы, тепло-тепло, на улице красиво, а Куроо попадает с ним в один класс. Все хорошо. Ровно до того момента, когда они этой же весной отправляются на Золотую Неделю в академию Фукуродани. Ровно — до Акааши. — Акааши — это нечто. Акааши — это «блять, посмотри на него, бро» от Бокуто. Акааши — это «охуеть» от Куроо. Бедный парень. Его пожирают взглядом сразу же двое. Яку стоит в стороне и даже смотреть не хочет. Это приятный парень, вежливый, но — Куроо смотрит так, словно это его личное божество, которому нужно лизать ноги. Куроо смотрит аккуратно, не касается. Потому что Акааши — что-то хрупкое. Акааши — это Бокуто, а не Тетсуро. Яку не ощущает на себе взглядов Куроо, не чувствует мурашки по коже от этой черноты в зрачке, живет без этой всепоглощающей жадности вокруг — это странно. Это дискомфортно. У него забрали то, что было важным, нужным. Это, оказывается, всегда необходимо. Быть хоть чем-то. Но появился Акааши, и Яку не может игнорировать эту перемену во взгляде. На него никогда так не смотрели. И навряд ли посмотрят. Никогда не посмотрят. . Куроо не подходит к нему ни разу за всю неделю игр с Фукуродани — они перекидываются словами о проигранных сетах, но взгляд черноволосого постоянно ускользает и застывает на красивом связующем, поэтому Яку делает два шага назад и идёт к Каю. У Куроо есть Бокуто. И Акааши. Он справится и без него. Вот только больно. Только пусто. Акааши Кейджи красивый. У него подтянутая, в меру вытянутая фигура, с узкими по сравнению с Бокуто плечами и довольно ладными ногами — Яку оглядывает его на одной из тренировок, понимая, что, да, он красивый, слишком, и Мориске не хочет в ближайшие три дня смотреть в зеркало. Акааши смотрит равнодушно-холодно, в этом скользит какая-то привораживающая черта или привычка, но именно на его спокойный характер и прохладный голос западает Бокуто. Яку знает, что Бокуто — тоже. В Акааши. И ему остается смотреть, как Куроо смотрит с таким же аккуратным, романтично-влюблённым взглядом, только не подходит, не говорит много, не пытается отвоевать у своего любимого бро «его возлюбленное божество». Но смотреть за этим интересно. Это — словно карма. Куроо выглядит так же разбито, как и сам Яку, когда чувствовал себя разбитым и пустым. Это практически прекрасно. Если бы Куроо не был связанным с Яку всем противным, то получилось бы круче. На очередном матче можно заметить все это. По ту сторону сетки Акааши отдаёт пас за пасом Бокуто, тот на него так реагирует, словно получил благословение, и едва заметная улыбка скользит по губам связующего. Яку усмехается, когда звучит свисток. Куроо стоит среди запасных, наверняка, тоже заметил. Эту улыбку. Улыбка «мне приятно слышать это от Вас, Бокуто-сан». Улыбка «я уже влюблён в Вас, Бокуто-сан». Мориске хочет обернуться и посмотреть на чужое грустное лицо, но игра и — чья подача? — Яку-сан! Ямамото — первогодка, который видит в нем старшего, которого нужно слушать и уважать, приятно, конечно — орет откуда-то сбоку, а Яку понимает, что все это время смотрел Акааши в глаза — получая ответный взгляд, черт, понятно, почему в конечном итоге Акааши, а не кто-то другой — но не на мяч. Мяч, который попадает ему прямиком в лицо — проходится по щеке, мажет по губам и сильно жжется. Ничего. Такое тоже бывало. Мориске проводит рукой по лицу — холодная шершавая кожа по горячей, как же жжется — и слушает, как третьегодка отчитывает его за невнимательность, думая о том, что нужно бы приложить холодного, чтобы губа не распухла. Хотя нет. Не лопнула же. Его тянут за плечо назад. — Ты в порядке? — За осмысленный взгляд прямо на него Яку готов подставиться под ещё сотни мячей. Конечно, нет, он этого не сделает, но, правда, подарок какой-то. Рука Куроо горячая, а ещё злоба внутри разливается раскалённой лавой, и Яку не сдерживается, гаркает на него, что есть сил, чтобы всем было слышно, чтобы в глазах напротив появилась вина или просто исчезла эта чертова жалость: — Не трогай меня! Щека все ещё горит, как от пощёчины, но более ужасно, словно сильно теранулся обо что-то. Куроо прикусывает губу, но делает положенные два шага назад. Он не волновался, он хотел показать Акааши, что хороший, заботливый и просто лапочка — наверняка. Яку продолжает играть, потому что ничего не произошло, продолжает следить за мячом, а не кидать взгляды на Акааши Кейджи. И, наверное, стоит сказать ему спасибо — Куроо уберётся. Исчезнет, наконец-то. Спасибо. Но звучит фальшиво. . Самое забавное, что если Акааши нужен покой или помощь с уроками, он звонит Яку. Их можно было бы назвать друзьями, которые ни при каких обстоятельствах не скажут о своей личной жизни. . — Что? Куроо прижимает его к холодной стене раздевалки, прямо под кондиционером, прохлада разливается по спине и почему-то дует по ногам. Он снова ставит одну руку сбоку около головы, а второй сжимает локоть и внимательно заглядывает в глаза. — Черт, Яку. — Что? Но вместо ответа на вопрос или хотя бы каких-то других действий, Куроо перемещает руку с локтя на подбородок и подталкивает его вверх, подхватывая нижнюю губу, целуя без нежностей, сразу же глубоко. Яку не реагирует. Он думал, что когда это снова повторится — при любых обстоятельствах — он откажется, оттолкнёт, начнёт злиться и бить со всей силы, но вместо этого наступила очередная стадия «не хочу ничего». «Делай, что хочешь». Куроо целует — в губы, влажно, потом по щеке и к шее. Снова. Прошлые все следы же сошли, растворились во времени. Его рука тянется к спортивным шортам, проникает под чёрную футболку и гладит живот давящими круговыми движениями, нажимая. Ставит два-три засоса с таким наслаждением, что Яку сейчас стошнит. Ему самому не противно? Смотреть с влюблённой ранимостью на Акааши, открывать глаза и видеть перед собой — Мориске? С его узкими глазами, светлыми, короткими волосами, которые не завиваются на кончиках, и лицом, где сосредоточились эмоции, а не равнодушие. Куроо явно не противно, когда его рука сжимает член у основания, когда он выдыхает прямо в приоткрытый от стона рот, когда он берет руку Яку в свою и прижимает к своей промежности, потираясь. В конце Яку не сдерживается. Ему нужно потонуть в этом всем, ему нужно провести ногтями по чужой шее, запутаться в волосах. Потому что это — необходимо. Пока что. Пока тело требует, а разум отключается. Пока все — против разумного. . «Мы с Бокуто» повторяет Куроо в своём рассказе, а Яку знает, что там ещё Акааши. Потому что тот жаловался — ну как жаловался, ему явно было приятно такое внимание, просто он ещё не понял, что это именно, а точнее, что это взаимно — на постоянные встречи. О да. Яку обо всем знает. Смотря в чёрные глаза Куроо, Яку его жалеет. Тот влюблён. Влюблён нежно, аккуратно, без этой жадности и грубости, без телесности, а с божественной красотой, утонченностью. Влюблён в Акааши. В его улыбку — не ему. В его взгляд — не ему. В то, какой тот— — Красивый, — шепчет Куроо, когда целует шею Мориске в очередной раз после очередной тренировки. Это стало нормой. От Яку требуются эмоции, злость, агрессия, от Яку требуется все подряд, но с Акааши, конечно, было бы не так. Куроо бы приносил ему подарки, не забывал о днях рождениях и делал бы все прекрасные, милые вещи, на которые когда-то надеялся Яку. Давным-давно. Яку не знает, почему все ещё здесь, с ним, почему остается в таких ненормальных условиях с этим эгоистичным говном, но, смотря на очередное фото в инсте, где Куроо не явно, но скорее всего третий лишний — понимает, что оставить того одного — и разрушить всех вокруг. Потому что тогда он точно пойдёт к Бокуто и Акааши, и кто знает, что произойдёт после. Возможно, Яку все ещё удерживает его. Они ни разу об этом не говорят, но Куроо смотрит на Акааши, разговаривает по телефону с Бокуто — о нем, конечно — и дает кучу советов, как начать отношения, а потом зло рычит Яку в плечо и кусает его, потом вылизывает и ставит засос за засосом, злится, искрится своей агрессией. Повторяет «красивый». Относящееся не к Яку, а кое-кому далекому. Яку — его. Акааши — нет. Выбор же очевиден. . Летом они тренируются втроём, Яку не знает, что происходит, ему не особо интересно, потому что ночью Куроо дышит ему в затылок, рукой гладит по спине и проверяет: спит или нет, чтобы прогуляться ночью — их грузят, но тела требуют другой разрядки. Которую Яку все равно дает. Бокуто не начинает относиться к Куроо как-то по-другому, или это надо общаться на прямую с ними, но иногда притягивает к себе Акааши, зарывается в его волосы кончиком носа или что-то шепчет в самое ухо, нарушая личное пространство — на глазах у черноволосого. Конечно. Это забавно. До тех пор, пока Куроо не начинает кусать губы — не себе, а ему — пока он не начинает пинать стену по ночам или жаловаться на Бокуто, без какой-либо конкретной причины, но Яку знает. Яку слушает его. Яку притягивает руками и целует, закрывая глаза. Зная, что на него смотрят без нежности. Без каких-либо чувств. Только с голодом. Куроо отвечает, естественно, отвечает. А потом в ночной тишине и темноте: — Ты красивый. А Яку не сдерживается: — Собираешься с утра об этом сказать Акааши, а на мне всего лишь тренируешься? Куроо в шоке, Куроо ничего не говорит, но в его глазах — чёрные дыры, где места найдётся всем, всем, кроме Акааши. — Именно. Но конечно, это «именно» и должно быть. Куроо не мог без него. Яку выдыхает. Куроо, и правда, говорит об этом Акааши, но в шутку, при Бокуто, с которым они оба словно делят неделимое. — — Я хочу тебя трахнуть. Футболка задрана, от Куроо несет мускатом, и его пальцы на вставшем члене двигаются рвано и сбито. Яку мычит, кусая губы, и выдыхает через нос, прямо во влажную от душа шею. — Акааши. На Акааши Куроо смотрит по-другому. Его первый взгляд на него — произведение искусства. То, чего Яку хотел, хотел ещё до знакомства с Тетсуро. Но, видимо, не судьба. Судьба быть в глазах Куроо пустым местом с чувствами, быть в его руках чужим и лишь заменой. Чтобы можно было всего лишь закрыть глаза. Жестоко. — Что? Он, правда, не понимает. — Ты на моем месте желаешь увидеть его, да? Бедолага Куроо. Его влюблённость похожа на прекрасный, хрупкий цветок, который рвут, не желая, чтобы он порадовал ещё чуть-чуть глаза проходящих. Мило. Это влюблённость не в Яку, с которым они целуются, с которым дрочат друг другу — потому что тела, потому что они молоды — а в Акааши, который знает Куроо как «друга своего будущего парня», который уже с Бокуто, который иногда позволяет тому аккуратно и нежно брать себя за руку. Яку помнит, что Куроо не держит его за руку. Яку помнит, что сначала они целуются, а потом говорят, или — о господи — вспоминают о слове «друзья». И Куроо говорит: — Да. Наверное, ему было тяжело. Тяжело не мешать своему бро и его счастью, тяжело наблюдать, как Бокуто аккуратно носом в чужие кучерявые волосы тыкается. Но Мориске тоже больно. Тоже тяжело. Он тоже— ...влюблён. Ненормально, ужасно, поломано. И поэтому он улыбается в этой чертовой темноте, улыбается разбито, ведь чувства рождаются из гноя в какой раз, ведь Акааши — это красота, это утончённость. — Но ведь. Все в порядке? — Куроо проводит по его щеке большим пальцем. Куроо считает, что ему тяжелее. Что Яку здесь по глупым причинам, но не по чувствам. Это забавно. Яку снова улыбается, потому что — ох ебать — это забавно. Они ещё здесь, они ещё не дошли до конца, Акааши будет с Бокуто, пока они не расстанутся или на сказочное «навсегда», а Куроо нужно без чувств, без влюблённости, нужно держать себя в руках. И Яку будет в этих руках. Куроо будет держать его. Пока все так. Пока есть Акааши и два одинаковых взгляда на него. Яку выдыхает, кладёт маленькую ладошку на чужую шею и притягивает к себе, перед самым поцелуем шепча: — Продолжим.