зацвел декабрист

осторожные зрители молча кутались в шубы, и какая-то женщина с искаженным лицом целовала покойника в посиневшие губы и швырнула в священника обручальным кольцом. закидали их елками, замесили их грязью и пошли по домам — под шумок толковать, что пора положить бы уж конец безобразью, что и так уже скоро, мол, мы начнем голодать. и никто не додумался просто стать на колени и сказать этим мальчикам, что в бездарной стране даже светлые подвиги — это только ступени в бесконечные пропасти — к недоступной весне!

бог — таксидермист, а мы все — его чучела. он набивает нас мясом и мыслью и оставляет в пустыне. каждому — своя начинка. кому не хватило мысли, того бог набивает грязью. кому не хватило счастья, в том бог оставляет пустоту.

~~~

сережа в бога не верит. в бога сложно верить, когда ты видел, как пушечные ядра разносят человека буквально на клочья, разбросав останки по сухой пепельной земле. его кровь и мозги попадают тебе на лицо, тебя тошнит прямо во время битвы, ты корчишься на земле, задетый пулей, истекаешь кровью, слышишь вокруг только лошадей, орущих, как люди, и людей, орущих, как лошади, стоны, сбившееся с ритма дыхание, горечь горелой лебеды и мяса, мокрую под пальцами почву, собственную жизнь, вытекающую из-под вскрытой кожи. сережа в бога не верит. сложно верить, когда людям отрывает ноги-руки, а они ползут, забивая под ногти песок, ревут, визжат, но ползут, оставляя за собой кисельно-брусничные сгустки крови, куски человечности и остатки гордости. у них не остается ничего, кроме боли, нежно клеймящей их своей собственностью, как скот. есть ли бог во всем этом? допустил бы он такое? сережа не считает себя глупым и смело отвечает — нет. бог бы такого не допустил. то есть, его что, нет? битва заканчивается так же внезапно, как и началась — просто в какой-то момент снова видно небо. — бога что же, нет? — спрашивает юнкер еще младше него. в его ржаных волосах только копоть, на руках — запекшаяся кровь и пушечное масло. губы у него разбиты, мундир оборван, и под всем этим он похож на тощего воробья. на голодного, замученного зимой птенца с мокрыми, грязными перьями, который не сможет улететь. и выжить не сможет тоже. — бога нет? — нет, — твердо говорит сергей, начищая сапоги. в этом лоске нет никакого смысла — завтра они все умрут. почему-то он продолжает возить тряпкой по кожистому мягкому боку. у юнкера крайне смешное выражение удивления на лице — губы ползут вперед, брови почти сходятся на переносице, тонкая вязь черт напрягается, волнуется. мальчишка, с нежностью думает сережа. он и сам ненамного старше, с вьющейся темной челкой и хмурым взглядом. — сереж, — зовет его мальчишка, болезненно морщась и прижимая руку к боку. — сережа?.. муравьев удивляется и разудивляется крайне быстро — его, кроме мамы, сережей звала разве что покойная бабушка. тут это приживается. это сюда идет, ладное, к месту. он перевязывает ему раны, ласково касаясь пальцами, и ободряюще улыбается — скоро все кончится, воробушек, не переживай. не переживем.

~~~

сережа в бога не верит. его назначают поручиком, награждают каким-то орденом, из груди лезет улыбка — лицемерная и даже не его личная. он украл ее у миши, который был похож одновременно на старца-странника и на крестьянского ребенка, ворующего сливы в господском саду. он украл ее у миши, потому что собственной так и не обзавелся. он думает, что это нечестно — получать ордена за то, что ты попросту сумел выжить. мише бестужеву-рюмину все равно, чего он заслуживает, а чего не заслуживает, он просто хмуро улыбается, по-детски широко скаля зубы, и пьет. много пьет. ночью, шатаясь, бредет, хрипловато смеется, и периодически восклицает: — долой царя! он так ужасно проигрался, он так ужасно напился, а теперь ему почему-то очень весело. сережа зажимает ему рот ладонью, заглядывает в глаза. бестужев кусает ему руку, но муравьев ее не убирает, только сипло шипит сквозь зубы. — миш, пожалуйста, тихо. и это ласковое «миш» работает лучше всего. горячее сердце рюмина грозило поджечь его изнутри и тут же испепелить — муравьев-апостол на такое не подписывался. — горе ты мое. беда. тот лишь досадливо стряхивает с себя сережины руки, поправляет мундир, шмыгает носом. глядит грустно, как будто сейчас разрыдается. все его мнимое веселье тухнет за мгновение, за один долгий горький вздох. — кто бы говорил-то. — гордо вскидывает голову, зло топает ногой по брусчатке. — тебе обязательно всегда нарываться, сереж? однажды ведь не простят. муравьев думает, что главное, чтобы миша его прощал, остальное — неважно. ближе его уже не будет. — чего молчишь? стыдно? — очень, — ответил сергей и расхохотался.

~~~

— сереж, ну признавайся честно, ты знал? я тебе уже показывал? — это я тебе показывал! — муравьев заливисто смеется, глядя на обиженное лицо. миша слишком похож на ребенка что внутренне, что внешне, несмотря даже на то, что отрастил усы. они уезжают вместе, когда бестужев уже засыпает, утомленный долгими сутками без сна, несколькими бокалами вина и разношерстным, крикливым обществом всего их безумного сборища. сережа бездумно сжимает его горячие пальцы в своих и ласково оглаживает кожу на тыльной стороне ладони. это началось как-то само собой после того, как их обоих определили в семеновский полк. это просто случилось — самое естественное и обычное явление в жизни муравьева, которое перевернуло его вверх тормашками и сказало — вот так теперь и ходи. миша со своим горячим сердцем всегда выражался грубее, чем следовало, размахивал руками и вообще раздражал буквально всех вокруг своей непонятно откуда взявшейся гордостью и безумным желанием отличиться. сережу он не раздражал. сережа им восхищался. ему нравилось говорить с мишелем обо всем на свете — обсуждать книги, лошадей, учебу в пансионе, французский хлеб, наполеона, театр. в какой-то момент пришло осознание того, что то, как он относится к мише, не очень подходит под определение крепкой мужской дружбы. то, как он хлопотал вокруг бестужева-рюмина, ухаживал за ним, когда он болел, мягко отодвигал его за свою спину, когда начинались какие-либо выговоры от старших офицеров, больше походило на влачение за барышней. поначалу было стыдно и плохо. муравьев перестал ездить с мишелем на балет и карточные игры, отнекивался от прогулок и вежливо ссылался на заботы о больной матери. потом рюмин взбесился после трех месяцев этих ужимок, просто схватил его за локоть и уволок в оружейную — выяснять отношения. довыяснялись. они вваливаются в квартиру рюмина и он мгновенно меняется — из сонливого и томного превращается в подвижный, улыбчивый язычок пламени. у него всегда теплые руки — солнечный, летний мальчик с дрожащими на скулах тенями от длинных прямых ресниц. и целует он всегда первым — боится, но ластится, подлезает ближе, цепляясь за шею и плечи, ероша волосы на затылке и царапаясь короткими ногтями. от него пахнет жаром, как от деревенской печки. сережа зарывается пальцами в густые волосы цвета ржи и ласково перехватывает тонкие запястья. родинки, миллион родинок — маленькие изюминки на бледной коже худой спины. обрезанные крылья торчащих лопаток. изгиб позвоночника — муравьев ранен в самое сердце, глубоко-глубоко в грудь. миша разворачивается к нему, виснет на шее, горячо дышит в шею, целует, куда дотягивается — в уши, в скулы, в лоб, в висок, в забавно острый, точеный кончик носа. сережа подхватывает чужое тело легко, потому что бестужев почти ничего не весит. мальчишка, нежно думает сережа. сережа в бога не верит — у него есть свой собственный, который грязно ругается, любит напиваться, балагурить и улыбается так светло, что можно забыть про солнце. он сжимает чужие бедра некрепко, боясь навредить, причинить боль, поломать, как нежную фарфоровую фигурку — но миша не фарфоровый. он жадно кусает шею и притискивает ближе к себе, ногами обвивая спину. сережа попался. не то, чтобы он сильно против такого плена.

~~~

у николая первого императора всероссийского ледяной красотой лучится лицо и глаза смотрят отстраненно-затравлено. он выглядит измученным — под глазами сиреневые круги. — я вас помню. в семеновском полку. муравьев улыбается, потому что ему уже абсолютно нет дела до того, что с ним сделают. он согласен на все — пусть только не трогают мишу. — на исповеди у святого причастия… с тысяча восемьсот двадцать первого года не бывал?.. почему? боялись проговориться о своих планах? — я в бога не верю. сережин личный бог будет сослан в солнечную морозную сибирь, где ему вовсе не место.

~~~

сережа стоит на эшафоте и ободряюще улыбается — скоро все кончится, воробушек, не переживай. не переживем. у миши болит шея — со своим ростом ему приходится задирать голову, чтобы хорошо вглядеться в знакомое лицо. лохматость угольных волос, острый треугольничек носа, расплывшиеся акварельные пятна синяков. сережа на него не смотрит — стыдно и больно, очень больно. щемит. ноет. потом все же позволяет себе короткий, бритвенно-острый взгляд — все-все запомнить, до каждой мелочи. воспаленно-розовые, заплаканные веки, запавшие щеки, тонкие ржаные волосы, спадающие на лоб. худые плечи под белой рубахой, и неприкрытая, уязвимая собачья печаль в глазах. сереже не страшно умирать, сереже страшно оставлять его одного. без себя. он помнит, как миша страшно ругался, бесконечно передвигаясь по комнате — в глазах рябило от родинок на светлой коже и болезненного, свистящего дыхания — простудился, идиот, пока выбегал тридцать раз на улицу босиком, чтобы выиграть пари. — сереж, я тебя прошу, нет, я тебя умоляю — давай не будем. — как ты можешь такое говорить? я себя уважать не буду, если мы не примем в этом участие. бестужев смотрит неожиданно по-взрослому, неожиданно как-то мудро. — нас повесят, если это все раскроется. теперь сережа стоит с петлей на шее и мешком на голове, и ему тяжело, душно дышать от горячих слез, скатывающихся на шею. он помнит, как миша кричал ему в спину, выл, орал так громко, что зажимало межреберные мышцы — так сложно стало дышать. он не оборачивался — просто шел прочь, высоко и гордо неся знамя. у него был момент выбора — миша или революция. и выбор свой он сделал. муравьев хочет казаться самому себе очень взрослым, серьезным, умным и прогрессивным, но плачет, как маленький, потому что только что отказался от любви всей своей жизни ради конституции. ради чертовой конституции. — вот и живи со своей конституцией. люби свою конституцию. женись на своей блядской конституции! — бестужев с каждой фразой кричал все громче, отгораживаясь руками. потом выбежал в сени, в тяжелый влажный сквозняк, и разрыдался. знамя никогда еще не казалось ему таким тяжелым. миша ни слова не говорил ему до того момента, пока встревоженно не бросил в спину: — сереж?.. сережа?.. потом мир взорвался. он помнит, как миша возник на фоне неба — чистый ангел в растрепанных волосах и с огромными глазами. он всегда казался ниже, меньше, несмотря на то, что роста они были почти одинакового. у миши горячие пальцы несмотря на январский холод и они дрожат, так сильно дрожат, прерывисто танцуют у сережи на щеках. миша что-то говорил, но слышно было ровно ничего — в ушах стоял монотонный визгливый вой, и когда муравьев тронул ушную раковину, пальцы изляпались в гладком, теплом и красном. он хочет сказать «прости», но горло не дышит, передавленное врезавшейся в гортань веревкой.

~~~

у миши выскакивает сердце через горло, внутренности скручивает мягким узлом, который, кажется, если пытаться развязать, затягивается еще больше. от него хочется выть, как подстреленная дворовая собака. в глазах пляшут цветные пятна, кружится голова, ноги ватные и совсем не послушные — не держат, проклятые, он валится на брусчатку, раздирая ладони. миша закрывает глаза. вдох. выдох. прийти в себя. колючие слезы текли под кожей. он должен что-то сделать. почему никто ничего не делает? почему? взглядом пытается зацепиться за офицеров. скажите, что это ошибка. он не хотел. он не заслуживает. сережа смотрит на мишу. не ошибка. хотел. запечатлевает его мягкие черты, словно гравировку делает в памяти. такие добрые, нужные. в глазах лишь отдаленно проглядывает страх. страх не за себя. за мишу. миша это понимает и называет его глупцом. миша его клянет, на самом деле. срывается и подбегает ближе к эшафоту, когда на голову муравьева надевают мешок. ему надо что-то сделать. пожалуйста. миша до сих пор не верит в происходящее. недавние остатки надежды на то, что все будет хорошо, что их не арестуют, что они смогут уехать, пережить — все это кусками проскакивает в голове. не может такого быть. просто не может. он не может потерять этого человека. барабанная дробь равняется с пульсом. пальцы холодные-холодные зарываются в ржаные кудри и с силой тянут в стороны. нет нет нет. пожалуйста. НЕТ!

НЕТ!!!

— нет! сережа повернул голову к мише насколько, насколько позволила веревка, и бестужев готов его проклинать за — он уверен — жалостливый взгляд. ублюдок. — нет! офицеры теснят его плечами, не подпускают ближе. пульс несется наравне с барабанной дробью, выколачивая вены на запястьях, потом еще раз дергается и убегает, обгоняет ее, обезумевший, прыгает по ушам. из-под ног пятерых человек вылетает опора. у миши она тоже вылетает — чисто фигурально. как он не теряет сознание — он не знает. он не может даже скулить эти три секунды, что сережины ноги дергаются в воздухе в нелепом танце. потом веревка лопается со звонким треском. муравьев падает, стесав себе половину лица о валяющиеся под эшафотом скамеечки даже через плотный мешок. когда его стаскивают, он уже мокрый от крови, и спасительный воздух почти жжется своей свежестью — мешок провонял смертью и затхлостью залежавшейся ткани. а еще он по-прежнему жив. бестужев подныривает под локти гвардейцев в возмущенной толпе, и не бежит даже — подлетает к муравьеву, который на коленях молча на него смотрит. тяжело падает рядом с ним, и никто даже не пытается его оттащить, потому что повалился не только сережа — пестель путается в мешке, рылеев витиевато проклинает дешевую пеньку. — в этой стране, — говорит сережа. — даже повесить как следует не умеют. и смеется. смеется. звонко-звонко и чисто-чисто, по-детски беспечно хохочет, запрокидывая голову. безумец. истинный безумец. мише хочется его поцеловать. миша молчит и стирает кровь с чужой скулы. — я люблю тебя, — успевает бросить муравьев, прежде, чем их оттаскивают друг от друга.

~~~

его нет. его больше нет и никогда не будет. никогда, слышишь? миша не слышал. он кричал, кричал до потери голоса и жалкого хрипа. руки трясло так, что водка выливалась за края стакана. нет, миша не верил. сейчас сережа войдет в эту чертову халупу и прижмет его к себе, будет что-то неразборчиво шептать, а бестужев будет улавливать лишь: «мишель, тише, я с тобой». он не с тобой, миш. стакан летит в стену и разбивается. не только стакан — разбивается и мишина жизнь. с таким же ярким и чистым звоном, почти аккуратным. нет, миша не верил. не верил, что пришел конец. оборванный и грубый. он не верил, что сережа больше не посмеется, не потреплет по волосам. сережа просто далеко уехал, да? он просто не знает, когда вернется. он точно вернется, да? муравьёв бы назвал его мальчишкой. нет, миш, нет. его нет. его нет и не будет. бестужев в бога уже не верит. он бы не допустил такое. миша перестал верить. сережа не где-то там. он не может уже думать, не может видеть, не может быть собой. его тело уже под землей. это не сережа. там уже нет ничего сережиного. глаза блеклые, угольные волосы теряют блеск. его жизни больше нет. миша умирал. умирал каждый раз в своих кошмарах, умирал вместе с сережей. веревка тогда оборвалась еще раз. только треск изменился, стал будто тяжелее. будто надавил на барабанные перепонки и осел в мозгах — этот звук миша слышал каждый раз, когда становилось тихо и он оставался один. один он оставался слишком часто. сережа не шевелится. истерическое молчание и истерическое бездействие. миша в своих снах часто находился на повешении. только тут вешали одного муравьева. ноги приколочены гвоздями, руки в кандалах — бестужев не может ни убежать, ни подойти ближе. лишь смотрит. смотрит, как веревка рвется, как сережа ищет глазами мишу и не может его найти. почему-то в этот раз он не боится, не мечется. спокойствие муравьева отдается паникой в голове. как можно быть спокойным, пока тебя вешают? или он спокоен, потому что миши нет? миши для него и вправду нет. уже нет. еще раз раздается треск веревки, и ноги несут к сереже. нет ни кандалов, ни гвоздей. опять мертвая тишина, от которой в ушах шумит кровь и сжимает легкие. бестужев сдирает колени в кровь, падая к обездвиженному телу, снимает мешок и видит знакомые черты, родные, которые хочется целовать, вбирать в себя, вклеивать, впитывать. на лице нет дорожек слез, нет беспокойства. это не сережа. это его портрет. мертвый и фальшивый, но миша все равно разрывает горло криком, не издавая ни звука. невозможно кричать в ничего. трясет его за плечи. ну же, поднимайся. я не верю. почему ты просто лежишь? это же не ты. пожалуйста, это не ты. его нет. миша обнимает сережу, который уже просто ничего. лежит на его плечах, притягивая его лоб к своей груди. никто не шевелится. все замерло. уже даже слез нет, вообще ничего нет — его высушило, опалило скорбью и неслабеющей болью, вечно мягко ноющей, окрашивающей все вокруг в синюшно-желтые тона болезни. бестужев ложится рядом с ним. изучает, как в последний раз. рисует его волосы, вплетая в них свои пальцы, проводит тыльной стороной руки по его холодным скулам и размазывает горячую кровь по лицу. глаза открыты, уставлены в небо, будто в надежде найти там мишу, но он тут, пропитывает землю своими слезами и гладит сережу по щекам. не так все должно было быть. — пошел к черту, мразь! слышишь меня, идиот? муравьев, я тебя ненавижу! терпеть тебя не могу! ты сломал мне жизнь, слышишь меня? ты просто невыносим! зачем? скажи мне, сережа, зачем ты это сделал? — миша кричал, слонялся по комнате в надежде найти что-то спиртное, — ты понимаешь, что ты натворил? зачем тебе нужна была эта чертова конституция? я же был. был я, сереж. я же любил тебя больше жизни! ЧТО Я ТЕБЕ СДЕЛАЛ? что? за что? зачем? сережа остается равнодушным. сережа не слышит ушами, засыпанными двумя метрами земли.

~~~

рассветало. лихорадило. сережа. сережа. сережа. его имя звало из каждого угла, шелестело по ветру противно-шелково, взрезало гортань каждый раз, когда миша слышал это простое звучание. сережа смеялся в его воспоминаниях — падал с лошади и хохотал от истерики, пока его нога, вывернутая неестественным углом, лежала на зеленой-зеленой траве и болела; разговаривал с пестелем, который, загадочно широко ухмыляясь, говорил ему буквально два слова и сережа взрывался; миша завидовал; у него не получалось так рассмешить муравьева. светало. колотило. и снова не хотелось жить. миша пытался. честно пытался — ради сережи, который пожертвовал собой ради того, чтобы он просто чуть дольше дышал. только он одного не учел — мише без него дышать не хотелось. петля шире распахивает пасть и глотает его голову без остатка. петля тугая. где-то далеко стоит сережа - вихр угольных волос, косая, набок, улыбка, забавно острый, точеный кончик носа. он тянет руки. он зовет. табурет легко вылетает из-под босых ног.