Безрассудный ты мой

«Гриверы — это конечно те ещё твари, но, знаешь, от них хотя бы можно спрятаться. А ведь есть монстры и пострашнее, от которых спастись намного сложнее… Я ненавижу одиночество. Мне кажется это можно сравнить с тем, что чувствуешь, когда ужален: тебя будто разрывает изнутри ощущение всепоглощающей пустоты, ты отчаянно пытаешься ухватиться за остатки самообладания, веря, что ты сильнее того, что мучает сердце изо дня в день, но вопреки ошибочной самоуверенности собственные эмоции словно сбивают с ног, захватывают контроль над телом и чувствами, заставляют в полной мере ощутить эту режущую, словно колючая проволока, ярость и… злость на самого себя. На словах довольно сложно объяснить, да и ты со временем сам поймёшь. Ну что, тебя устроил такой ответ на свой вопрос?» — сказал однажды Алби, когда Ньют заговорил с ним о том, что, наверное, на самом деле найти своего соулмейта — не так уж и важно, то есть он наивно думал, что жить в одиночестве проще. Сколько прошло времени после этого случая Ньюту уже и не вспомнить, ведь каждый день был похож на предыдущий, практически ничем не отличался, отчего вся эта череда бессмыслицы сливалась в единую… тоску. Да, любой другой, наверное, подобрал бы здесь другое слово, что-то вроде «сводящего тебя с ума ада». Или звучит слишком утрированно? Как знать, как знать. Тем не менее жизнь в Глэйде шла довольно размеренным ходом, если таковым конечно можно назвать ловушку, в которую попали все, кто оказался здесь. Несправедливо заточенные в этом лабиринте, изо дня в день они наблюдали те же высокие бетонные, обвитые как будто хищным плющом, стены, по одну сторону скрывающие коварный лабиринт с гриверами, а по другую — просто напуганных, но принявших свою участь подростков. По всей округе периодически слышался либо ужасающий рёв гривера, либо скрежет плит, которые открывали одни повороты и делали тупики из других. Всё это оказывало давление немыслимой силы, словно всё вокруг насмешливо шептало: «Сдавайтесь». Бывало, что иногда от отчаянья хочется выть, хочется просто закрыть глаза и представить, что это всё очередной кошмар, а когда откроешь глаза, то снова будешь дома, где всё спокойно, все живы. Вера в то, что где-то там, возможно, его ждут и любят, прожигая в сердце дыру, с каждым днём угасала всё больше. Ньют начал больше задумываться над словами Алби и находить в них смысл. И несмотря ни на что силе воли ребят можно было позавидовать: вот уже три года они искренне верили, что однажды найдут выход, а если им так безумно повезет, то может даже соулмейтов? Среди всех, кто жил в Глэйде, найти свою вторую половинку посчастливилось лишь единицам — фразы, появившееся на запястье, были произнесены, а оставшиеся одиночки, коими являлось большинство, кажется, не сильно переживали по этому поводу, ставя на первое по важности место — выжить. Иначе какая разница как умирать: одному или держать при этом за руку свою любовь? И Ньют был одним из тех, кто прежде всего хотел выбраться, а навязчивые до чертиков мысли об одиночестве отбрасывал куда подальше, хоть и признавая правоту Алби в этом вопросе. Это продолжалось до тех пор, пока однажды лифт не привёз его. Перепуганного парнишку с глазами цвета крепкого кофе, чей запах казался до безумия родным. Сначала Ньют, конечно, как и остальные, не сдержал смеха, увидев, как новичок рванул в сторону лабиринта, но стоило только ему познакомиться с недобегуном, как стало не до смеха. Дело в том, что этим же утром на его запястье вывелись аккуратные буквы, складывающиеся в фразу: «Я хочу стать бегуном». Ньют сначала подумал, что это бред, злая шутка судьбы, вероятно даже если кто-то скажет такое, то это станет неудачной шуткой, но никак не признаком соулмейта. Вариант про то, что предназначенный судьбой человек может быть немного неадекватным, если произнесет это, пока не рассматривался. По сути, Ньюта, наверное, должен радовать хотя бы тот факт, что тот самый «кто-то» будет однозначно из Глэйда, а не с другого конца Земли, но вместо этого он невольно стал слишком переживать из-за возможной неожиданной встречи со своим соулмейтом. А что если они давно знакомы? Но тогда почему фраза появилась только сейчас? Бегун значит… Из всех, кого он здесь знал, добровольцев на эту должность точно нет — да и все, кто могли стать, уже заняли эту роль, остаётся надежда разве что на… новеньких. Про себя Ньют уже прикидывал, какова вероятность, что это окажется именно новенький. Да чёрт знает какая, Ньют, вы ведь даже не знакомы толком! И дня не прошло, бедняга ещё и имя-то своё не вспомнил, а ты уже на что-то надеешься… Честно говоря, «салага», как его здесь прозвали, боялся. За себя и в особенности свою жизнь, которую он отныне не помнил. Вместо воспоминаний в голову будто напустили дымную завесу, иначе как ещё объяснить такую зияющую пустоту в памяти? Сказать, что пугало только это — ничего не сказать. С первых же минут — если не секунд — нахождения в Глэйде его охватила плохо контролируемая паника, которая, кажется, действовала искрой для разжигания адреналина в крови, иначе как ещё объяснить то, что человек, едва придя в сознание, через пару минут может быть в силах куда-то бежать? Очень навряд ли, что раньше парень был спортсменом, а вот паникёром — может быть. «Успокойся, просто успокойся, скоро всё наверняка прояснится и всё будет в порядке…» — повторял себе брюнет. Да, когда он познакомился с остальными и ему всё объяснили, волнение на время поутихло, но полностью не ушло, из-за чего новых знакомых хотелось заваливать вопросами всё время. К слову о новых знакомых: они оказались хорошими дружными ребятами, за исключением разве что одного. Галли. С первого взгляда показалось, что Галли готов ввязаться в драку с любым, кто сделает что-то не так, а в особенности если начнёт с ним спорить. Видимо, любил держать всё под контролем и к изменениям в устоявшемся быту относился слишком скептически и недоверчиво. В общем, взаимная неприязнь в силу упрямого характера этим двоим явно обеспечена. Ближе к вечеру новенький позволил себе расслабиться, как никак ребята устроили посиделки у костра, отчасти даже довольно веселые, но юноше сейчас было не до этого. Слишком много всего предстояло обдумать. «А вдруг я так и не вспомню своё имя? И кем я был раньше? Как сюда попал, и кто в этом виноват?» — постоянно проносились вопросы в его голове, которая, наверное, должна была уже кругом пойти от такого напряжения. В тот вечер отвлечься ему помог Ньют. Милый парнишка с глазами какого-то очаровательного орехового оттенка, взгляд которых лучился добротой и каким-то особым умиротворением, светлыми, слегка взъерошенными волосами и приятным голосом сразу же приглянулся новенькому. Они поговорили о жизни в Глэйде, брюнет узнал много нового из рассказов теперь уже друга, в следствии чего поводов для раздумий появилось ещё больше. Как и стремлений выбраться из этого места конечно. В тот же вечер Томас, если можно так сказать, подрался с Галли. Да, единственным плюсом сего действа оказалось то, что он наконец-то вспомнил своё имя. «Уже прогресс. Значит, всё остальное впереди» — подбодрил он себя. Ребята уже разошлись, поэтому Ньют, как и положено, лежал в своём гамаке, вновь рассматривая своё запястье, гуляя взглядом по четырём словам, вновь и вновь произнося их про себя. Интересно, каким будет момент, когда он их услышит… И тут Ньюта как током дёрнуло. Не больно, а резко и неожиданно, ловя парня на собственной рассеянности и действуя как хорошее отрезвляющее средство. В голове тут же пронёсся вечерний разговор с салагой. Осознание накрыло его слишком быстро, отчего он не сразу понял, как реагировать. Губы поразила какая-то нервная усмешка, а после тихое: «Вот чёрт». Так вот оно как происходит, да? То самое покалывание на кончиках пальцев видимо представляло из себя знак, кричащий «Да-да, это он!». Блондин пребывал в очень смешанных чувствах, такое конечно же случилось с ним впервые, чем можно объяснить первоначальное замешательство. Всё же ему скорее всего нужно радоваться, но отчего-то он стал только больше нервничать. Страх, возникший непонятно из-за чего, стал вызывать панику. Странное чувство, кажется, смущения будто растекалось по венам, заполняя собой каждую клеточку тела парнишки, буквально выбивая из него остатки какого-либо спокойствия. Ньют нахмурился, силясь держать себя в руках. Не время нервничать, шанк, хватит волноваться! Увы, какими бы не были его старания, из головы не выходили мысли о Томасе. Причина, очевидно, глупой паники ясно появилась в его сознании — он боялся потерять того, кто предназначен ему судьбой. Страх имел вполне обоснованные причины, ведь те, кто становятся бегунами, по собственной воле подвергают себя ежедневной опасности, а уж, что будет, если кто-то не успеет до заката и ворота закроются… Так, а вот это уже перебор. Ньют, что с тобой, чёрт возьми, такое? Вы с Томасом знакомы всего один день, ни о чем таком не говорили, а ты уже драму с тремя актами развёл. Может Томаса и вовсе не интересует всё это? Подумать только, кому нужны отношения, когда неизвестно выживешь ли ты завтра или нет? Теперь от усмешки на бледных губах не осталось и следа. Ураган эмоций внутри отображался привычной хмуростью и серьёзностью на лице блондина. Нужно продолжать делать вид, будто ничего не случилось. Особенно перед новеньким. Томасу не спалось. Он чувствовал усталость, от которой всё тело будто свинцом облилось, но именно спать отчего-то не хотелось. В голове роилось слишком много мыслей, и даже если бы в попытке использовать время более рационально, каждой из них уделялось хоть пара минут, то у него всё равно бы ушла на подобное занятие вся ночь. В особенности долю размышлений занимало то, что сегодня он почувствовал, что нашёл… дело своей жизни, по крайней мере той части, которую он проживает сейчас, ведь другой не было. Он поставил себе цель: стать бегуном, чего бы это не стоило, и найти выход из лабиринта.

***

Обычно собранный и сосредоточенный на своей работе Ньют честно старался вести себя как обычно и надеяться, что со стороны это так и выглядит. Не нужно было, чтобы остальные что-то заподозрили, а то ещё начнутся вопросы или того хуже — слухи. Блондин не любил эти шепотки за спиной так же сильно, как свою периодическую излишнюю зацикленность на пустяках. Ньют ведь с самого утра думал то о Томасе, то о дурном предчувствии, которое не покидало его с момента, как он проснулся. Ощущение, что случится что-то не хорошее, с течением времени только усиливалось, и парень не мог понять в чём дело. Вокруг вроде всё было как обычно, опять же, поводов для паники не обнаружилось. Ну, если конечно милую улыбку Томаса исключить из этого списка. Упавшая сверху капля приземлилась прямиком на нос хмурого блондина, который тут же с недоумением воззрился к небу. Дождь в Глэйде по праву можно считать достаточно редким явлением, чтобы именно удивиться, а не принять его как должное. Устало вздохнув, Ньют, как и остальные ребята, поплёлся под какую-нибудь крышу, переждать непогоду, а может заодно и в очередной раз пересечься с новичком. Так, стоп, Ньют, о чём ты думаешь вообще? Ещё ничего не сделано, а ты уже в героя-любовника превращаешься! Мотнув головой, блондин поспешил под ближайшее сооружение: дождь начинал усиливаться, а ему не хотелось промокнуть до нитки и, зная своё везение, заболеть. «Мне и без этого забот хватает» — размышления на какие-то отвлечённые темы создавали туманную иллюзию того, что что бы ни случилось, Ньют в состоянии сохранять присущее ему равнодушие. На долю секунды он допустил мысль, что справляется вполне неплохо, а в следующую осознал кое-что важное. Минхо с Алби до сих пор не вернулись. Мельком оглядев собравшихся под крышей ребят, Ньют понял, что заметил это конечно не он один. Взгляды большинства были устремлены ко входу в лабиринт, ожидая, как в любой момент сейчас оттуда выбегут двое запыхавшихся парней и можно будет спокойно выдохнуть. Но воздух с каждой минутой — если не секундой — всё более накалялся, видимо готовясь заискриться от переизбытка молчаливой, но от этого не менее опасной тревоги, что так явно читалась по лицам некоторых Глэйдеров. — А что, если они не успеют? — не выдержал Томас, буквально в пару шагов преодолев расстояние между ним и задумчивым блондином, который хоть и хмурился, но не выдавал своего переживания, считая, что ни к чему запугивать новенького. Внутри вдруг появилось желание прямо сейчас сказать Томасу: «Вот видишь, что может произойти с бегунами? Это опасно, чёрт подери, почему бы тебе хорошенько не подумать, прежде чем выбрать профессию?». Но вместо неуместной сейчас тирады, он уверенным, ни разу не дрогнувшим и не выдавшим его голосом лишь коротко ответил: — Успеют. Томас не считал себя настолько наивным, он понимал, что что-то не так и такое явно происходит редко, если все настолько обеспокоены. Ему очень хотелось непременно что-то сделать, изменить, хоть как-то помочь, но, увы, нынешняя ситуация пока что не предоставляла таких возможностей. Ему оставалось только судорожно размышлять о том, что могло случиться и, возможно, отчасти найти ответ в тёплых карих глазах друга, в которых он смог заметить сменяющиеся с беспокойством сомнения. — А вдруг нет? — не успокаивался Томас. Он конечно не хотел никому надоедать своими расспросами, но не мог ничего поделать со своим навязчивым желанием помочь. — Успеют, — несмотря на пожирающее изнутри чувство беспомощности в данной ситуации, глупую неспособность помочь своим друзьям в этом чёртовом лабиринте, Ньют вновь ответил относительно спокойно. Стоило только дождю закончиться, как Глэйдеры тут же направились ко входу в лабиринт. Серые бетонные стены стали выглядеть только мрачнее. Совсем скоро близился вечер, в проходах появлялись естественные тени, мешающие разглядеть какое-либо малейшее движение, но бегунов так и не было видно. Каждый выжидающий взгляд пытался за что-то зацепиться, они все надеялись и верили, что Минхо с Алби успеют. — Эй, вон они! — неожиданно, пронзив почти что звенящую в ушах тишину, крикнул кто-то из ребят, показав в тёмную часть коридора напротив них. Увидев азиата, который тащил на своей спине Алби, парни со всех сторон стали кричать различного рода подбадривания, хоть это и было по сути своей бесполезно. После обречённого и негромкого «Они не успеют» со стороны Ньюта в Томасе будто что-то щёлкнуло. Я должен попытаться. На мгновенье показалось, что вокруг всё замедлилось, голоса будто слились в один или вовсе звучали отдалённо где-то на фоне, слова произносились медленно, а скорость реакции, по традиции, должна была улучшиться. Он оглянулся, в одну секунду осознав, что призрачная возможность что-то поменять может ускользнуть в этот момент, и принял, по его мнению, единственное правильное решение в данной ситуации. Стенки лабиринта сдвигались с каждой долей секунды всё теснее, всё опаснее, но назад дороги не было — Томас бросился в лабиринт, пробираясь между коварными, грозящимися если не раздавить, то навсегда оставить заточенными в этой каменной и зловещей тюрьме, плитами так, будто всю жизнь только этим и занимался, иначе как объяснить то, что он остался без видимых ссадин и синяков. Опешившие таким безрассудством салаги и просто напросто не успевшие остановить Томаса, ребята после того, как стены перед ними перекрыли вход, уже не слышали удручённых слов Минхо о том, что бегуны — теперь почти покойники. Ньют не знает, как унять болезненно ноющее сердце, ему кажется, что только что у него отняли частичку чего-то очень важного, оставив вместо этого лишь зияющую пустоту и непрекращающееся тупое чувство беспомощности. «Я жалок» — проносится в голове не то самокритичный приговор, не то горькая правда. Конечно, же он начинает винить себя. Хотя что он мог сделать? «Хотя бы остановить его! Ты же понял, что этот шанк не так прост, упрямый как баран!» — отвечал ему внутренний голос. И, судя по тому, как остальные смирились, оказался прав. В какой-то степени блондина подбадривал всегда улыбчивый мальчишка, а именно — Чак, который буквально из кожи вон лез, пытаясь убедить всех вокруг, что бегуны обязательно появятся завтра утром сразу после открытия ворот. И сколько бы раз ему не отвечали, что ночь наедине с гриверами там не удавалось пережить никому, мальчишеская уверенность ничуть не уменьшалась. Смотря на Чака, Ньют тоже хотел верить, и… Он верил, до самого, чёрт возьми, конца. Томасу не нужно было повторять дважды, что он псих, но Минхо выглядел таким отчаянным, буквально сокрушенным своей, так называемой, неудачей, что новичок невольно допустил мысль — скорее оправдание, что в этой безвыходной ситуации он хоть и повёл себя как псих, по словам Минхо, но что если другого выхода просто не было? Кто знает, может безрассудство иногда лучше всяких взвешенных решений. Видимо, этим и руководствовался брюнет, когда кинулся в лабиринт, о чём уже никогда не пожалеет. Не потому что он думает, что сегодняшняя ночь для него будет последней, а из-за того, что сожалеть в данной ситуации, казалось просто нечестным и ненужным, если учитывать, что шанс на спасение ещё есть, как бы там не причитал Минхо, а у Томаса в дальнейшем ни на секунду не возникло желания сдаться.

***

Ньюта давно не посещала бессонница, но раз уж сегодня выдался такой «особенный» день, то и кошмарная ночь решила навестить уставшего парнишку. Он всё время ворочался, засыпать получалось редко и урывками, в голову постоянно лезли мысли о том, что с Томасом, вероятнее всего, уже что-то случилось, отчего буквально физически на сердце становилось невыносимо тяжело. Казалось, давление, подобно каменной глыбе сплошной вины и сожалений лежащей на его душе, вот-вот перекроет путь поступления воздуха в его лёгкие, после чего дыхание станет невозможным, сердцебиение в панике ускорится, послышится хруст рёбер, и страдания блондина прекратятся. Идиотская шутка конечно, но за весь этот день Ньют слишком устал волноваться, ему хотелось банально выспаться, но судя по тому, что на улице стало светлее, то до рассвета оставалось не так уж и много, как, собственно, и смысла в попытках заснуть. Едва солнце взошло, у ворот вновь собрались ребята, по крайней мере те, которые ещё верили, что бегуны вернутся. Плиты с привычным громким — в этот раз звук показался более раздражающим и ненавистным, чем обычно — скрежетом открылись, представляя ожидающим пустой коридор. Сердце гулко ухнуло, отдаваясь волной боли по всему телу. Реальность жестока, и Ньют давно это понял на собственном опыте. Чёрная полоса его жизни, похоже, и не собиралась прекращаться. — Я говорил, Чак, они не вернутся, — нет, он так не говорил, но чем ближе было наступление рассвета, тем чаще Ньют возвращался к мыслям о том, что лучше ему надеяться не только на хороший исход, но и быть готовым принять... Поэтому сейчас его слова прозвучали с такой непривычной для него горькой безнадёжностью. Он подумал, что сможет смириться, готовился принять любой исход, а может просто внушил себе подобную глупость, но, чёрт, как же он был счастлив, услышав от кого-то «Вот они!». Именно тогда он осознал, что, похоже, пропал. Без малейшего шанса на спасение. А вот насколько всё плохо он узнает позже, когда поговорит с Томасом. Как ни странно, но в том, что разговор состоится, он не сомневался, просто чувствовал, что так нужно. После того, как всё относительно наладилось — Алби доставили в хомстед к медакам, бегуны рассказали, что произошло, Томасу определили сначала наказание, а потом официально назначили бегуном — заслуга Ньюта, тот решил, что пора, вместо того, чтобы тянуть кота за хвост, мучая себя же, лучше сразу всё выяснить. Как говорится, чем меньше ожидания, тем меньше разочарование. — Томас, можно с тобой поговорить? — подойдя к теперь уже бегуну — хотя Ньют до сих пор не хотел до конца признавать, что позволил этому случиться, спросил он. — Да, конечно, — тут же ответил брюнет. За те пару минут, что они молча шли туда, где не будет людей, Ньют успел снова покорить себя, но теперь за то, что как следует не продумал слова, которые он скажет новичку, чтобы как-то разъяснить данную ситуацию. Или может ему повезёт, и разговор начнёт Томас? У него ведь тоже должна была появиться фраза. «Так, ладно. Если хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам» — подбодрил себя светловолосый юноша, наконец останавливаясь. — Ньют, ты что, злишься? — тишину всё-таки решился первым нарушить Томас. Названного такое заявление озадачило. Повернувшись, он встретился с непонимающим взглядом шоколадных глаз и, кажется, от неловкости на мгновенье забыл, как дышать. Расстояние между ними было меньше полуметра — буквально протяни руку и можно будет потрепать копну тёмных волос, отчего растерянный Глэйдер даже не сразу вспомнил адресованный ему вопрос. Чёрт, он же был таким собранным до этого момента, Томас, что же ты за человек такой? — Вовсе нет, — вздохнул он, отчаянно пытаясь подобрать слова для дальнейшего диалога. Делать это стало гораздо легче, стоило только отвести взгляд от манящих омутов напротив. — И с чего ты взял? — ответ на вопрос по другой теме мог выиграть Ньюту лишнее время для раздумий. — Ну, просто ты был такой хмурый и даже недовольный с того момента, как мы с Минхо прибежали. А когда сказал, что нужно поговорить, я решил, что дело во мне, — неловкая улыбка новичка не могла оставить блондина равнодушным: его губы тронула беззлобная усмешка. — Но я не очень понимаю, в чём мог провиниться. — Не то чтобы ты виноват… — как-то туманно, чуть ли не на ходу придумывая продолжение, начал Ньют. Не хотелось обвинять Томаса, обосновывая это только чрезмерным беспокойством Глэйдера. Необходимо было перейти к сути, однако на дилемму по поводу признания времени осталось буквально несколько секунд. В последний раз мимолётно прикинув в голове все возможные исходы их беседы, он решил, что лучше сказать всё как есть сейчас, чем упустить шанс и жалеть потом. — Просто… я безумно волновался, практически не спал, думал, что ты не вернёшься, а я ведь так и не приз… — чуть ли не на духу выпалил он, остановившись в последний момент в сомнениях. Что прямо так и говорить? Чёрт, поздно ты спохватился, шанк! Сердце вдруг стало стремительно ускорять свой ритм, отдаваясь в висках и мешая собраться с остатками здравого смысла. Официальное заявление: это самый глупый и неловкий момент в жизни Ньюта, по крайней мере за последние три года точно, до остального уже не было дела. Ему казалось, что Томас сейчас просто рассмеётся ему в лицо или же, в лучшем случае, не поймёт о чём речь. Где-то на задворках сознания звучал внутренний голос, говорящий, что вероятность обоих событий достаточно мала, но паника-злодейка порой творит с людьми нехорошие вещи, заманивая их в свои ловушки из неуверенности в себе, самобичевания и тому подобного. Подозрительно хитрая улыбка Томаса отвлекла Ньюта от не самых весёлых мыслей. — Что? Ты так и не что? — с задором в голосе поинтересовался брюнет. Ему отчего-то очень уж сильно хотелось услышать те самые слова от смущённого блондина. Вероятно, чью-то светлую макушку сегодня напекло под солнышком, потому что её обладатель быстро, словно отрепетированную скороговорку, и с, на его взгляд, глупой улыбкой произнёс: — А я бы так и не признался, что ты чертовски легкомысленный, но похоже, что моя судьба — сорвиголова. Слова были более, чем понятны и слышны, значит, Томасу не показалось. Невольно на губах расцвела блаженная улыбка. С одной стороны, как-то не верилось, всё произошло так быстро, а с другой — как бы там ни было, ему это определённо нравится. Он не сдержал смешка, чем в очередной раз удивил Ньюта. — По-твоему это смешно, Томми? — заинтересованный причиной радости бегуна, он позволил себе сократить имя парня до более удобного варианта. После «Томми» названный точно понял, что с судьбой ему очень повезло. Светло-карие глаза смотрели с добротой, терпеливо ожидая ответ, так что Томас стал говорить чуть ли первое, что приходит в голову, то были его искренние эмоции на данный момент: — Боже, у меня какое-то удивительное везение, — не переставая улыбаться, он взял Ньюта за руку, почти невесомо и мимолётно поглаживая то место на запястье, где под какими-то обрывками ткани пряталась судьбоносная фраза. Внимательно наблюдая за действиями Томаса, Ньют чувствовал, что к щекам нещадно начинает приливать краска, а собственные удары сердца едва не закладывали уши, вероятно, стремясь заглушить все посторонние звуки. Самоконтроль по крупинкам покидал юношу, что совершенно не радовало. Смущённый блондин вновь забыл, как дышать, после того, как слегка обветренные, но всё равно тёплые и чертовски приятные губы бегуна прикоснулись к его руке — оставили будто обжигающий поцелуй чуть выше костяшек, готовых поддаться лёгкой дрожи пальцев. — Можешь называть меня так чаще? — заметно тише, кажется, уже трепетным шёпотом спросил он. Не найдя в себе силы на вразумительный ответ, Ньют заторможенно кивнул. После он узнает, что Томас ещё утром за завтраком увидел надпись Ньюта, примерно в то же время у него появилась и своя — «Моя судьба - сорвиголова» . Он узнает, что бегун тоже сомневался и переживал. А позже он непременно узнает, что Томас любит его.

***

— Я обещаю, что мы найдём выход из лабиринта, и когда всё это закончится, я буду рядом, — обжигая горячим дыханием ухо своего возлюбленного, шептал Томас, ласково поглаживая блондинистые, как всегда слегка спутанные волосы. Они и не заметили, когда небо успело окраситься в ночные, казавшиеся холодными краски и покрыться множеством звёзд, хотя, на самом деле, «полюбоваться звёздами» и было тем самым предлогом, под которым они решили уединиться, к чему, кстати, остальные уже привыкли. Однако, они не учли того, что смотреть на эти небесные тела, которые находились где-то далеко-далеко, — непросто, когда здесь, совсем рядом — буквально поверни голову и соприкоснись с чужой, но такой родной щекой — лежит любовь всей твоей жизни. Но в перерывах любования друг другом они всё же гипнотизировали взглядом тёмное полотно, через раз замечая новые звёзды. — Обещаешь? — отвечая в той же манере, разве что чуть более взволнованно тихо уточнил Ньют. Да, слова могли ничего не значить, никто не знает, что с ними произойдёт завтра, но ему нужна была хоть какая-то гарантия того, что любимый будет рядом, и их ничто не разлучит. Больше всего Ньют ненавидел терять близких людей, это всегда больно, но в случае с Томасом он боится, что просто не переживёт этого. Да и есть ли вообще смысл в жизни, если некому наполнить её теплом, любовью, заботой, лаской и всем тем, что блондин так успел полюбить, ведь это всё ему показал Томас. — Обещаю, — без капли сомнения произнёс бегун, а после мягко втянул в поцелуй своего соулмейта. Он знал, как успокоить Ньюта, когда тот нервничает, переживает или боится, и это всегда действовало как хорошее болеутоляющее средство. К тому же, Томас слишком любит этого парнишку с по-детски забавным голосом и чудесной красоты светло-карими глазами, чтобы просто позволять ему грустить. В этот момент он пообещал не только Ньюту, но и самому себе: что бы ни случилось, они пройдут через это вместе. По-другому и быть не должно. И сейчас сидя на пристани и ногами играясь с кристально чистой водой, которая своей прохладой, как ни странно, приятно обжигала щиколотки, Ньют впервые за столь долгое время ощущал невероятное умиротворение. На душе было так спокойно и легко, будто он наконец-то избавился от непосильной, постоянной давящей ноши, что мешала вздохнуть полной грудью, почувствовать всю прелесть жизни. Он понял, что любит свободу, любит задумчиво наблюдать за облаками на голубом небе — но на данный момент вновь ночным и полным чудесных звёзд, за последними лучами скрывающегося за горизонтом солнца, и он чертовски сильно любит человека, который подарил ему всё это. Чужие каштановые волосы путались между пальцев, весёлая, как обычно вселяющая уверенность, улыбка заставляла и Ньюта тепло улыбаться в ответ, карие глаза напротив без слов выражали непередаваемую нежность, а от жарких поцелуев раз за разом по-новому перехватывало дыхание. И в кои-то веки сердце щемило не от неразделённой боли, а от переполняющей любви. Он тонет в океане безмерного счастья и ему это безумно нравится.