Damn Nine

      Это все вышло как-то случайно и по-дурацки. И довольно быстро, стоит заметить. Хэчану всего двадцать один, а на запястье правой руки уже девять маленьких черных точек, расположенных в линию. Как татуировка. Только вот имеющая жизненно важное значение. Как чертова метка, которую хочется вырезать острым ножом и сожрать этот кусок кожи и мяса. Ведь девятка является несчастливой. А еще около десяти процентов людей на планете существуют без соулмейтов, остановившись на восьмой-девятой точке. Они любят, да, но отношения им противопоказаны, поцелуи в частности. Тем, кто решает рискнуть, грозит смерть в большинстве случаев. Но есть единицы выживших, кто на десятую попытку смог отыскать того, кого желал всю жизнь.       Шатен внимательно оглядывает запястье, считает точки, хотя и так прекрасно знает их количество. Медленно проговаривает про себя значение каждой, словно боится, что забудет когда-то. Хотя как забыть то, что подкреплено дикой болью при появлении точки. Начинались они от левого края запястья.       Первая еще в детском садике обожгла, слишком уж Хэ был настойчивым и несмышленым. Та девочка тоже теперь носит первую точку, как память о Донхёке, мальчике, который ей даже не нравился. Интересно, а как у нее сейчас ситуация с этой чертовщиной? Родители тогда впервые заговорили о соулмейтах с пятилетним сыном. Сами нашли друг друга с третьей или четвертой попытки. Среднестатистически так было во всем мире, если вообще можно верить этим данным. Хёк оказался в числе дефектных, видимо, но на тот момент казалось, что все хорошо, с кем не бывает.       Вторая появилась в третьем классе. Поцеловал девочку на ее дне рождении. Тут уже они нравились друг другу, правда боль словно руку отрезала, отшатнулись, вскрикивая. Но общаться не прекратили, даже сдружились, были как брат и сестра.       Третья и четвертая появились в восьмом классе. Четвертая даже по глупости несусветной и от юношеского максимализма. Ему нравился старшеклассник, он думал, что это судьба. Даже познакомился сам, боясь, правда, все равно, что с малолеткой тот не захочет общаться. Но все вышло наоборот, даже лучше. Целый год они как друзья общались, а потом хен признался, что ему нравится Хэчан. И поцеловал. И снова та пронзительная боль. Старшеклассник поморщился и отпрянул, а вот Донхека захлестнуло ледяное отчаяние. Ему было не просто физически больно, ему было до слез обидно, что он опять ошибся, что жизнь против его счастья. Он не мог поверить, они ведь были идеальной парой, так ему казалось. Он бросается вперед, крепко прижимается к дрожащему парню, и прикасается горячими губами, солеными от слез. Обжигает в четвертый раз, а тот парень со всей силы отталкивает его. Смотрит с ненавистью то на безмозглого донсэна, то на свое запястье — уже было шесть звезд, осталось четыре попытки. Только вот на четвертой все закончится. Остаток времени до выпуска этого ученика Хэчан не появлялся в школе, и больше в своей жизни никогда не видел его, но иногда задается вопросом, смог ли он простить безмерную глупость влюбленного подростка и найти свое счастье. Он искренне ему желал именно этого, так как по его вине истрачена попытка.       Пятая — по пьяни в шестнадцать со старшим братом той девочки, с которой случился второй поцелуй в жизни. У нее, кажется, был день рождения в тот день. Который Хэчан и отметил пятой черной, как от толстой иглы, точкой. «Экватор, блять, с почином», — смеялся тогда пьяный Донхек на пару с этим хеном, у которого тоже вылезла пятая отметина. Только на утро было совсем не смешно. После этого он больше никогда не пил.       Шестая вылезла на коже в семнадцать на выпускном. И кстати в тот же год точно понял, что больше по парням. Любил девушку еще с десятого класса. Казалось, что история повторяется. Поцеловал на выпуске и был послан куда подальше. И все из-за острой боли, отшибающей нервы. У девушки образовалась первая в жизни точка, она не испытывала ранее этого чувства, когда руку хочется выломать, к тому времени как Хэчан уже на подсознательном уровне был готов к тому, что руку пулей прошибут, даже привык как-то за столько раз. Он ее еще успокаивал сидел, когда она плакала, сидя на лавочке около входа в школу. Играла музыка из глубины здания. А самому хотелось выброситься с моста уже тогда. Теперь он понимал того парня, которого горячо любил в свои четырнадцать.       Седьмая и восьмая — на втором курсе университета. И все с разными парнями. Однокурсник и старшекурсник. Ходили и здоровались потом, как будто ничего не случилось, ну с кем не бывает, не подходят друг другу и все. Ведь у них не по восемь точек, как у Донхека. Сердце начинало болеть. Ему так хотелось найти то, что находят почти все. Ему так хотелось выбиться из этих чертовых десяти процентов обреченных людей. Он уже понял свои ошибки, но почему он должен расплачиваться за такое собственной жизнью? Это несправедливо, о чем он и кричал в подушку вечерами, благо соседа не было почти всегда. Ему так хотелось прикоснуться губами к другим, чтобы выразить всю свою любовь. И он проклял природу соулмейтов еще давно. Когда они находят друг друга, то больше не прошибает электрическим током с высоким разрядом. Метки не исчезают, но их возникновение останавливается. И ему до ужаса хотелось испытать счастье. Быть свободным, наконец, и не думать о возможном конце в столь молодом возрасте, если он еще два раза ошибется.       И появилась она. Девятая. В девятнадцать лет. Везде эти чертовы девятки. Он опять тыкался носом не туда. Это был преподаватель экономики. И Донхеку хотелось сдохнуть именно тогда. Не хотелось ждать десятую, правда что-то остановило поцеловать мужчину второй раз и умереть на его глазах. Гребаный инстинкт самосохранения. В преподавателя он втрескался еще в начале третьего курса, и как осмелился, так и подошел. Только вот опять мимо. Хорошо еще, что мужчина оказался понимающим, правда уже имеющий соулмейта, как оказалось, успокаивал уже теперь рыдающего Хёка, поглядывая на запястье парнишки, где проявилась девятая черная точка с красным ореолом вокруг.       Вот и вся история с хроникой. Свою жизнь парень видит только в этих событиях, все остальное будто стерлось. Он горько улыбается, гладит чертову Девятку несколько раз пальцем. Смотрит в окно. Он уже не думает о том, что это несправедливо — дать всего лишь десять попыток. Жизнь вообще несправедлива. Он усмехается.       Настолько несправедлива, что Хэчан продолжает влюбляться, а точнее долбиться в одну и ту же дверь, как он считает. Но держится. Рубит все на корню после той неудачной попытки, пресекает, дрессирует себя на бесчувствие. И совсем не понимает, как отличить своего соулмейта от чужого. Он ведь просто любит и все. Всей душой и всегда так было. И была бы его воля, он бы магическим образом отменил все эти дурацкие законы издевающейся природы, и позволил любить, кого хочешь. Друзья по работе сочувствующе смотрят каждый раз, когда он приходит на посиделки. Обычно собирались у Доёна. Жалость и сочувствие насквозь протыкают, как ледяные шипы, он вечно ежится в компании. А все потому что имел неосторожность показать свое проклятье. И это начинает бесить. Он прекрасно знает, что потратил попытки. Он прекрасно знает, что неудачник. Он все про себя знает, а тут еще и жалость к себе… С тех пор он начал носить кофты, свитеры, рубашки, но все с длинными рукавами, всегда и везде, на работу в плюс тридцать градусов, например. Иногда заклеивает пластырем, но времени и даже денег на их покупку обычно не всегда хватало.       Почти каждый в их небольшом дружеском кругу нашел соулмейта или же красовался своими двумя-тремя точками. Хэчан завидовал и кусал губы от досады. А после того, что всем стало о нем известно, эту тему с соулмейтами никто не поднимает, а Тэён, самый старший, грубо пресекает до сих пор все отклонения в это русло, за что Донхек ему благодарен.

***

      А когда в их компанию вливается некий Марк, знакомый Тэёна, то Хэчан хочет провалиться на месте в ту же секунду или биться головой о стену. Внимательные темно-карие глаза все время оценивающе осматривают. Тонкие губы доброжелательно улыбаются. А рука такая теплая и уверенная при первой встрече, что коленки дрожат. Он обещал себе больше не строить воздушных замков. Он внушал себе то, что любовь — не для него, так долго, что даже почти получилось поверить. Он учился жить без таких эмоций к людям. А тут один человек говорит «Очень приятно, я Марк» и перечеркивает этим все установки, которые по кирпичикам выстраивал Хэчан. Сбежать в тот вечер было слишком подозрительно, поэтому он остался восседать на диване и нервно перебирать пальцы, стараясь не смотреть на человека справа от себя. А этот Марк был слишком любопытный, все доставал его вопросами, почему-то общался преимущественно с Донхеком. Тот старался отвечать максимально ровным тоном, но этот парень вынуждал и подталкивал к беседе распространенными предложениями. Позже Хэчан скажет Тэену огромное спасибо с сарказмом.       Этот Марк был слишком настойчивым, особенно в начале. И да, было видно и самому Хёку, и всем вокруг, что все не просто так. Есть симпатия. Только вот Ли Минхен, как его на самом деле звали, абсолютно не был в курсе личного ада шатена. Все прыгал вокруг него, звал то туда, то сюда. В кино вот позвал когда впервые, было так неловко сидеть и соприкасаться пальцами на подлокотнике. А затем хен и вовсе переплел их, сжимая. Сердце стучало слишком громко и быстро, отдавая в виски. Потом Хэ просто сбежал, не давая себя проводить.       Он так и бегал от него, пока мог. А потом кто-то внутри сказал, что хватит. Он замер. Ему приятны прикосновения к себе. Ему нравится Минхен, он признался в этом самому себе. И никуда от себя не убежишь. Это даже что-то большее, чем обычная симпатия. Но на этих мыслях Хэчан обычно одергивает себя. Не нужно давать себе ложную надежду. Только вот в этот раз не получается прервать поток от слова совсем. Стоит Марку улыбнуться, тихим голосом назвать милым, и Донхек тает. Плывет куда-то. Взрывается на миллионы частиц. Взлетает. Он часто кладет голову на его плечо и закрывает глаза, слушая размеренное дыхание и биение сердца, и ощущая поглаживания своих пальцев. Донхек почти сдался. И не было ничего лишнего. Им даже молчать друг с другом комфортно. И нет, никто не говорил об отношениях, но все к этому, по всей видимости, шло. Друзья начинают по-доброму подкалывать, словно позабыв про трагедию на запястье. Словно и не было этой чертовой Девятки. А Донхеку просто хорошо. Пускай он не может поцеловать, но может трогать ладонями теплую и мягкую кожу рук. Обнимать.       И все меняется полгода назад. Донхек готовил что-то в кухне на пару с Доёном, но последний отошел к ребятам. Взамен ему пришел Марк, типа на помощь. На самом деле ему просто хотелось с ним побыть. Хёк смущенно улыбался. Он, кстати, давно уже не смеялся заливисто над шутками других, сам почти не шутил, забыл, каково это, когда ты счастлив и свободен от тяжелой ноши в виде тревоги и подавленности. Только улыбался со всеми оттенками грусти. Особенно, когда понял, что влип, встретив Минхена. Последний что-то спрашивал тогда в кухне, пытался разговорить, но у донсэна настроение было на молчание. Он просто кивал, когда надо, и улыбался, не отрываясь от готовки. Старший Ли обнял сзади, положив руки на талию в толстовке, и уткнулся носом в смуглую шею. Дыхание перехватило. Дрожь проходится по всему телу. И страх смерти, когда Марк ведет носом по бархатной коже, шумно вдыхая ее аромат вперемешку с туалетной водой. Деревянная лопаточка в правой руке дрожит. И падает на пол, когда Минхен разворачивает к себе парня и пытается поцеловать. Хэчан отталкивает его так сильно, как может. Ловит эффект дежавю. Дышит часто, шумно, закрывая рот ладонью. Марк ничего не понимает. — Ты чего?       Донхек не отвечает. Только показывает запястье. Ему страшно. Его трясет. А вдруг он умер бы сейчас? Скорее всего, ведь судьба смеется над ним, и Минхен — не тот, не соулмейт. А ошибаться тогда не хотелось абсолютно. Хотелось пока хоть как-то жить, существовать. Возможно, получится. — Как же так? — Марк шокирован.       А на запястье брюнета всего четыре метки.       После этого Донхек снова начал избегать его. Да и старший тоже не особо теперь стремился прикоснуться. Не дотрагивался лишний раз. Поджимал губы, глубоко вздыхал, и от шока отойти мог не до конца. Он все прекрасно понимает. Он прекрасно понимает опасения человека, который двадцать четыре на семь живет в таком напряжении. Что он на волоске от смерти. А сердцу ведь не прикажешь. Нельзя влюбляться. Никто не знает, чем это кончится. Но Марк не может выкинуть его, это потухшее солнце, из головы. Как и Хэчан не может перестать думать о своем нежном и добром хене.       Они реже проводят время вместе. Точнее, почти не проводят, только в кругу знакомых. Друг на друга не смотрят, лишь бы бурю, раздирающую грудную клетку, не подогреть. И Марк порывается сказать ту самую фразу, которую он никогда в своей жизни еще не говорил. Но молчит. Он теперь тоже боится. Боится за любимого человека.

***

      Хэчан слишком много думал, пока разглядывал запястье. И вообще он слишком много думал в последнее время. Последние полгода точно, когда все круто поменялось. Но это должно было произойти рано или поздно. Минхен должен был узнать. Иначе никак. А теперь Донхек чувствует, что вновь опустошен.       Но решает, что хочет быть наполнен кем-то. Ему надоело прятаться. Он любит. Да, пускай он не может проверить, соулмейт ему Марк или нет, но он так устал. Он устал чувствовать себя ущербным, неполноценным. Смерть дышит в спину, мечтает поскорее забрать его. Мечтает, чтобы он уже, наконец-то, поцеловал Марка и ошибся в последний раз.       Донхек не спит второй или третий день, он даже не считал толком. На работе отгулы попросил, конечно, но плевать ему было на это с высокой колокольни. Чисто ради приличия. Потому что он собирается сделать то, что раньше ввергло бы в изумление и панику. Сейчас же эмоций, кроме усталости, не осталось. Еще, правда, любовь к одному человеку. Он чувствует, что это — последнее, что будет в его никчемной жизни. Он пожалеет, если ему не подарят поцелуй. Он хочет запомнить хоть что-то хорошее и прекрасное напоследок. Ему надоело. Ему надоело терпеть насмешки большинства окружающих людей, стоит им узнать про это. Или жалость. Он больше не хочет. Он так не может жить.       Поднимается, как сонная амеба, с пола. Проходит в прихожую, одевается. Зимняя дутая куртка. Шапку даже не берет. Кроссовки. Хватает мобильник и ключи.       Он долго ходит по центру Сеула. Наблюдает за влюбленными парочками, что нашли друг друга. И хочется блевать кишками. Останавливается в парке. Почти что блюет в урну, но сдерживает рвотные позывы довольно успешно. Шатается до позднего вечера. Бесцельно. Прямо так же, как он проводит свою жизнь. Бесцельно. И смысл жизни двадцати однолетний парень неожиданно находит перед смертью. Смысл жить ради кого-то кроме себя. Ради любви. Ради возможности обнять так крепко, чтобы ребра захрустели. Ради того, чтобы слиться воедино, стать одной рекой. Ради того, чтобы наполнять кого-то и чувствовать, что этот кто-то наполняет тебя. Ради тонких губ в доброжелательной и милой улыбке. Ради интимных прикосновений к шее. Ради чувства.       Но ничего из этого Хэчану не светило. Быть вместе можно было бы, но как, когда не можешь дотронуться толком?       Он достает замерзшими пальцами мобильник из кармана. Облокачивается поясницей о перила моста через речку в парке. Набирает номер телефона того, кто всегда поднимет трубку вне зависимости от времени суток. Через три гудка на том проводе слышится прибитое и тихое: — Хэчан-и?       Они давно не говорили ни в Какао, ни по телефону. Удивление, смешанное с печалью. — Марк, я очень хочу тебя увидеть.       Старший уже начинает собираться, судя по шуршанию в трубке. — Куда?       Донхек говорит примерный адрес, место. Ждет, пока Минхен положит трубку. Но тот не отключается от разговора, словно боится потерять связь с ним. А Хэ просто не мог сбросить звонок. Тоже боялся. Просто не мог перестать слышать сбивчивое дыхание шедшего Марка. На холоде весь продрог, потому что куртку не застегнул до конца. «А смысл, если умирать скоро?», — невесело шутит у себя в голове Хэчан, от чего прыскает со смеху. Шмыгает носом. Марк молчит в трубку. Слышно, что едет в машине.       Красивая смерть. От поцелуя. Хочется, чтобы Марк себя не винил. Но просто шатен уже не может терпеть этот крест, нес на себе и так прилично. А мог бы дольше. Но он слабак, кажется. Ему просто хочется почувствовать вкус губ того, за поцелуй с которым и с жизнью не жалко расстаться.       Марк оставил машину перед парком. Перед Хэчаном оказывается минут через десять после блужданий по тропинкам. С телефоном у уха. Тот стоял точно так же, дрожащей рукой прижимая к себе мобильник. Брюнет подходит слишком близко, что можно было рассмотреть отражение фонарей в радужках. Марк убирает свой мобильник в карман, отключая вызов. Мобильник Донхека он тоже убирает тому в куртку, мимолетно дотрагиваясь до заледеневшей ладони, что находилась на воздухе все это время. — Почему ты расстегнутый стоишь, Хэчан-и? — бормочет нахмурено Минхен, застегивая куртку до конца.       Берет покрасневшую кисть младшего в свои. Тепло так, что очень больно. Но Хёк не произносит ни слова. Он завороженно смотрит на обеспокоенное лицо. Прямо в глаза. В такие любимые глаза, что он готов прямо сейчас умереть. Брюнет греет ему ладонь, паром дыша изо рта, потирая пальцами. — Что с тобой? — наконец он переводит взгляд на донсэна. — Ты такой красивый, Марк-хен, — шепчет Хэчан, слегка улыбаясь.       Как будто это не он сегодня решил в десятый и в последний раз поцеловаться за всю жизнь. А Минхен покраснел. Не часто можно было слышать такие слова в свой адрес. Особенно в последние полгода. — Ты тоже. — Ты меня солнышком называешь. Оно скоро перестанет совсем светить.       Марк не понимает, к чему тот клонит. — Поцелуй меня, — надломленно хрипит Донхек с улыбкой.       Марк вскидывает брови в немом ужасе, приоткрывает рот. Но берет себя в руки. — Нет. — Но почему? Почему ты не даешь мне уйти спокойно, я всего лишь хочу… — Хэчан не договаривает, так как его прерывают. — Я не хочу тебя терять. Ты говоришь глупости. — Пожалуйста. Это все, чего я прошу. Я не могу так жить. Зная, что люблю тебя, Марк. Больше своей тупой и бесцельной жизни, — Хёк двигается ближе на опасное расстояние. — Как она может быть бесцельной? — мотает головой из стороны в сторону Минхен.       Он пытается чуть отстраниться, потому что если Хэ неожиданно бросится вперед, то губы будет некуда деть. Перед ним стоит потенциальный, если не реальный, что более вероятно, самоубийца, не отдающий себе отчета в том, что делает и просит. — Она бесцельна, потому что я не могу выразить в полной мере свою любовь к тебе. Так, как хочу именно я, а не чертовы законы природы, Марк. Мне нужно это. Я хочу умереть без сожалений. Я всю жизнь буду жалеть если не смогу прикоснуться к тебе, как требует сердце. И в конце концов, почему я тебя вообще спрашиваю, — сглатывает Донхек и пытается дернуться вперед, к желанным губам.       К желанному успокоению. Но Ли отпихивает его от себя так сильно, что парнишка прикладывается поясницей о перила. — Ты просто не понимаешь, что ты несешь, Донхёк, — твердо говорит Марк, тяжело дыша.       Страх за другого человека, обезумевшего от несчастья и скованности смертельной аурой, завладевает мозгом. Единственный вывод — отталкивать, пока есть силы. — Ты же знаешь, я могу поцеловать любого другого, чтобы умереть. Тут многого не нужно. — Ты эгоист, ты подумал обо мне? Каково будет мне? — Минхен не на шутку распалялся, глазами метал молнии. — Найдешь соулмейта своего наконец, и не будешь распыляться на постороннее. — Постороннее — это ты? Ты в своей уме?! Я люблю тебя, идиота кусок!       Донхёк улыбается. — Ты такой милый, когда злишься.       Слова пропадают. И весь агрессивный запал тоже. — Просто подари мне поцелуй. Я очень хочу этого. Я хочу обрести этот чертов покой, хоть какой-то. Пожалуйста, отпусти меня.       Марк мечется, как тигр в клетке. — Заткнись. Ты не понимаешь, о чем говоришь. — Нет, это ты заткнись, — Хэчан неожиданно отталкивается от перил, подбегает к растерявшемуся хену, хватает за горловину пальто, — Я тебя люблю, — шепчет он последнее, смотря в распахнутые от страха глаза напротив.       И прикасается к губам. Целует взахлеб, жадно вдыхает воздух через нос, проникает языком в горячий рот. Чувствует привкус мятной жвачки. Уже поздно, поэтому Марк просто отпускает ситуацию, тут же крепко прижимая к себе настрадавшегося паренька, перехватывает инициативу. Целует так глубоко и страстно, как никогда и никого. Они стукаются несколько раз зубами. Кажется, даже слюна вышла за пределы губ, попадая на подбородок. А потом Хэчан неожиданно отстраняется, испуганно глядя на Марка. Красные распухшие губы горели. И больше ничего. Он не чувствовал больше ничего. — Я ничего не чувствую, — ошарашено шепчет Донхёк, мотая головой, — Я ничего не чувствую, боже, ничего не чувствую, — повторяет он, как молитву.       Марк замер с открытым ртом и расширенными глазами от изумления. Он просто не понимал, что происходит. Хёк не умер. Нет стреляющей боли в запястье. Нет ничего. Только лицо напротив, искажающееся в гримасе подступающего плача. Хэчан воет, нет, он кричит и плачет так громко, как никогда еще за все время. Сотрясался в рыданиях на весь парк, цеплялся за черное пальто, а потерянный Марк сжимал его так, как всегда мечтал Хэчан — будто до хруста ребер.       Воздуха не хватает для очередного крика то ли больной радости, то ли осознания, что все было так близко и рядом, и что не было никаких опознавательных знаков. А может от всего вместе. А еще просто все, что было внутри — все напряжение, вся готовность умереть, все депрессивные мысли и прочее, — вышло наружу. Оболочка, тело ломалось и собиралось заново из осколков, остатков. Марк целует его в мягкие и холодные волосы, а у самого глаза на мокром месте. Шепчет какую-то романтичную и успокаивающую лабуду, сам не понимает, что несет. Но улыбается.       И Хэчан тоже будет улыбаться. И обязательно смеяться так же громко, как и плачет, через час дома у Минхена, сжимая в руках горячую кружку с какао.       Хэчану всего двадцать один, а на запястье правой руки девять маленьких черных точек, расположенных в линию. К которым никогда не присоединится десятая. Ему хватит и чертовой Девятки. Которая сжалилась над хозяином и изменила планы в пользу счастья.