Змей-искуситель

Ещё с момента случайной встречи в коридоре перед деканатом внутри всё переворачивалось с ног на голову, когда Лёха видел его: холодный, высокомерный, обособленный. Не имеющий склонности к большим любовям и страданиям, в этот раз он не смог связно сказать даже собственного имени во время знакомства в начале самой первой пары. Не мог и потом, когда нужно было отвечать на лекциях и защищать отчёт по лабораторной работе. Эдвард Аширович — так звали Лёхину зазнобу — явно имел азиатские корни, об этом говорили резкие скулы и совершенно дикий разрез глаз. Сам Лёха думал, что его далёкий предок точно не Чингисхан, а скорее змей-искуситель из райского сада, потому что взгляд этих карих, почти чёрных, глаз гипнотизировал и манил. Манил впиться в запретный плод, овладеть и наплевать на запреты. Эдвард приходил педантично вовремя, говорил тихо, но только чтобы все окончательно заткнулись, слушая, рассказывал много и интересно, а на зачётах пытал садистки. Преподаватель по электронной технике стал для Лёхи самой влажной фантазией, и законченный распиздяй с кучей долгов в первый раз в жизни, был готов сколько угодно просидеть на лекциях, консультациях, а потом на зачёте и пересдачах. Но то ли к Лёхе была благосклонна сама судьба, то ли сам Эдвард Аширович, внимание которого было привлечь сильно сложнее, чем какой-то там судьбы, но он сдал зачёт с первого раза. Сидя на твёрдом, облупленном по краям стуле, нарисовав замысловатую электрическую цепь и протянув её на суд преподавателю, он впервые увидел его улыбку. Точнее сказать, не улыбку, а саркастическую ухмылку, вызванную совсем уж нелепой для студента третьего курса ошибкой, но Лёха тогда граней не замечал. Во втором семестре он всё глубже и глубже погрязал в своей безнадёжной влюблённости. Старался быть похожим: начал носить кожаный портфель вместо старого рюкзака, рубашки вместо футболок с принтами обожаемых металл-групп и даже любимую косуху заменил на шерстяное пальто. Смотреть на людей старался с похожим высокомерным снисхождением, но получалось плохо, потому как Лёха был на редкость дружелюбным и компанейским парнем. Пока он старался косить под любимого препода и в перерывах между работой в баре учиться, долги копились снежным комом. Не было проблем с двумя предметами — физрой, физической силы и выносливости Лёхе было не занимать, и электронной техникой, ибо Эдварду Ашировичу в рот он заглядывал всё глубже и глубже, внимал каждому слову, а встречаясь взглядами, чуть не краснел и принимался быстро-быстро записывать все формулы и пометки с доски. Новая сессия принесла новые зачёты, экзамены, и напомнила о старых, так и не сданных, долгах. Лёха смотрел на вывешенные у деканата списки должников и грустил только о том, что не сможет пялиться на Эдварда ещё и на четвертом курсе. Ситуация была патовая и совершенно неразрешимая в рамках двух оставшихся в эту сессию недель. Закралась только мыслишка сходить на экзамен к своему искусителю, который должен был состояться в среду. Так просто, чтобы лишний раз поглазеть, да послушать его подтрунивания над студентами. А потом он сядет к нему, расскажет, что знает и даже не будет просить оценку. Они, как и в прошлом семестре, перебросятся парой фраз, он уйдёт и вряд ли когда-то ещё с ним встретится. Круги общения аристократа Эдварда Ашировича и раздолбая Лёхи точно не пересекутся. — Алексей, — донеслось на границе между реальностью и мыслями любимым и до сжавшегося сердца знакомым тенором. — Алексей, — повторил тенор требовательнее, и Лёха, наконец, выплыл из забытия. — А? А, что, простите? — опомнился Лёха, когда перед его глазами материализовался Эдвард Аширович. — У вас есть минутка, Алексей? — тихо поинтересовался тот. — Конечно! — охотно ответил Лёха, готовый отдать и всю жизнь. — Пройдёмте тогда, — всё так же тихо бросил он и двинулся прочь от деканата к аудиториям. Открыв одну из них, пропустил своего студента и сам подошёл к первой парте. Лёха смотрел как всегда восхищённо, но немного вопросительно. — Алексей, вы уже решили вопрос со своими долгами? — Эээ, нет, — немного смутился Лёха и потупил взгляд, под тяжелым, как гранитная плита, взором Эдварда Ашировича он ощущал себя как школьник-двоечник, которого пришел отчитать классный руководитель. — Я хочу вам кое-что предложить, — начал Эдвард, глубоко вдохнув, будто перед прыжком в воду и достал папку из своего портфеля. — Я, безусловно, верю в ваши силы, Каминский, но мой опыт показывает, что подобное количество долгов закрыть за такой короткий срок… Не очень просто. Хочу предложить вам, — он протянул один лист из папки Лёхе. — Отчислиться. По собственному желанию, — закончил нервно закусив губу, а потом продолжил быстро, будто оправдываясь. — Так за вами сохранится ваше бюджетное место и вы сможете восстановиться в следующем году, да и в любой момент. Закрыть долги и доучиться. Немного опешивший Лёха смотрел то на листок, с напечатанным заявлением «по собственному», то на непривычно растерянного Эдварда. Он покусывал губу, сжимал пальцами свободной руки нежную кожу портфеля, а глаза смотрели куда угодно: на ноги Каминского, протянутый лист, окно — только не в глаза своему студенту. — Почему вы предлагаете мне это? — Лёха чуял подвох. Вариант был неплохой, в его ситуации — просто отличный, но откуда такая забота? — Вы усердный студент, Алексей, — ответил Эдвард после недолгой паузы. — Всегда внимательны на лекциях, слушаете и пишете, пропускаете… Не помню, чтобы вы пропускали. Ваша работа утянула вас в яму долгов, такое случается. — Я не усердный студент, Эдвард Аширович, — Лёха нашарил ручку в своём почти пустом портфеле и сел заполнять места для имени и подписи в заявлении. — Я только вас так слушаю. — Да, — усмехнулся Эдвард глядя в окно. — А я только у вас принимаю зачёты и лабораторные без дополнительных вопросов. Лёха забыл как и зачем вообще дышать, голова пошла кругом от услышанного, а ручка чуть не выпала из мгновенно ставших мокрыми ладоней. — Но, когда вы перестанете быть моим студентом, Каминский, я должен буду задать вам пару вопросов, — продолжил он после недолгой паузы, за которую Лёха успел пережить несколько инфарктов. — И каких же, Эдвард Аширович? В коридоре послышались звуки открывающихся дверей и гул разговоров. Преподаватель глубоко вздохнул и вскинул руку с часами на тонком запястье, вдумчиво посмотрел в серебряный циферблат и снова будто похолодел и отстранился. — Я же сказал, когда вы перестанете быть моим студентом, Каминский, — голос прозвенел в пустой аудитории, как металл, Эдвард вновь смотрел тяжело, будто пронзал взглядом насквозь. — Это вам нужно унести в деканат, — кивнул на заполненное заявление. — Приказ будет готов в течении недели. Выходя из аудитории, Лёха смотрел на точёный профиль с надеждой получить улыбку или хотя бы тёплый взгляд, но Эдвард Аширович даже не обернулся, уходя.

***

*** Он всё так же не пропускает ни одной пары электронной техники, но теперь змей-искуситель каждый раз, когда видит его сидящим за своей неизменной третьей справа партой, морщит нос и хмурит брови. На долю секунды, совсем незаметно. Вряд ли кто-то кроме самого Лёхи, неотрывно вглядывающегося в прямой тонкий нос и узкие идеальной формы губы, это замечает. Спустя несколько таких пар, когда гудящая толпа студентов окончательно покидает аудиторию, он не выдерживает. Подходит к Эдварду, педантично собирающему в папку листы со своими лекциями, и не успевает даже разинуть рта: — Тебя вчера отчислили, — он даже не разворачивается, перебирает белые листочки, укладывая их в правильном порядке, чтобы не дай бог хоть что-то в его жизни было неправильно, непедантично, не очерчено по линеечке. — Так мы всё-таки на ты? — Лёха смелеет, он немного зол от непонимания и обиды. Эдвард толкнул его к отчислению и больше никак с ним не контактировал. — Вас вчера отчислили, Алексей, — он замирает и будто чеканит каждое слово. Наконец-то кладёт папку и застегивает портфель. Медленно поворачивается на каблуках, под которыми неожиданно громко хрустят мелкие песчинки пыли и мусора, потому что студенты уже утекли в столовую и на этаже вряд ли наберется даже пара людей в большой перерыв. Скользит тонкими пальцами во внутренние карманы своего идеально выглаженного и так же идеально сидящего приталенного пиджака, что-то достаёт. Что-то синее, строго оформленное, прямоугольное. Нет, Лёха точно рассчитывал не на визитку, поэтому одна бровь выгибается совсем непроизвольно. Смотрит на неё, потом на Эдварда. И решается. Подступает, резко прижимается всем телом, обняв за талию и оттянув за уложенные волосы назад, впивается в губы. Эдвард успевает только удивлённо вздохнуть, как оказывается в самом настоящем плену, напрягается в чужих руках, но закрывает глаза и отвечает на поцелуй. Почти даже расслабляется, пока рука, что была на талии, не оказывается на пряжке ремня. Лёха чувствует, как искуситель вздрагивает и требовательно стучит по его плечам, и только тогда, последний раз лизнув нижнюю, более пухлую, губу, отстраняется. — Каминский, вы…- начинает Эдвард, возмущённый до предела, но Лёха не хочет слушать. Он слушал почти год. Зажимает ладонью чужой болтливый рот и шепчет, касаясь своим носом его: — Эдвард Аширович, нет. Не увидят. На этаже пусто, и шаги мы услышим достаточно загодя, чтобы не только одеться, но и в душ сгонять успеть. Ловкая Лёхина рука тратит секунду на то, чтобы расстегнуть пряжку чужого ремня, ещё две, чтобы высвободить пуговицу на брюках из петли и расстегнуть молнию. Глаза преподавателя испуганно расширяются, когда Лёха оглаживает его уже достаточно твёрдый член. — Если вы скажете, я уйду, — говорит он, убрав руку от чужого рта и вставая на колени. — Просто скажите. Эдвард смотрит ошарашенно, но в ответ только сглатывает и вцепляется пальцами в край стола до побелевших костяшек. Кажется, даже не дышит. Кажется, ещё не осознал, что вообще происходит, и находится в лёгком шоке. Одним движением Лёха спускает брюки своего искусителя до середины бедра вместе с кипенно-белыми трусами. Сразу без каких бы то ни было заигрываний берёт в рот, начиная с медленного темпа, просто чтобы смочить целиком слюной. У уха хрустит не выдержавший нагрузки сустав одного из пальцев Эдварда, а откуда-то сверху слышны не стоны и даже не поскуливание, а почти хныканье. Лёха смотрит вверх и видит, что его строгий и холодный, как полярная ночь, преподаватель стоит, закусив кулак, и алеет лицом, словно ему вообще никто до этого не сосал. Это приободряет, он позволяет себе немного распустить руки и гладит оголённые бедра с жесткими, но короткими волосками. Старается взять глубже, а мозгом отслеживает каждый звук, который раздаётся на этаже: в коридоре хлопнула форточка, в деканате звонит телефон. Эдвард вздрагивает каждый раз, но бёдрами вперёд подаётся. Значит, не так уж и страшно. До финала доходит быстро, зажав рот собственной рукой, но так и не запустив вторую руку в волосы Лёхи. Он глотает, последний раз, широко лижет от самого основания до головки и встаёт, подняв с пола упавшую визитку. Смотрит на ошарашенного, сбивчиво дышащего и всё ещё зажимающего свой рот рукой преподавателя, берёт со стола ручку и пишет на обратной стороне номер. Свой номер. — Вы хотели задать мне какие-то вопросы, Эдвард Аширович, — он кладёт визитку на стол и смотрит на спешно поправляющегося преподавателя. Бывшего преподавателя. Румянец с щёк ещё не сошел, а губы искусанные и красные. — Что ты делаешь сегодня вечером… Лёша?