Сосед сверху

      Тэхен готов сквозь землю провалиться, лишь бы не слышать голос нового соседа, как он понял, сверху. А в то, что у той квартиры новый владелец Тэхен не сомневается, вряд ли пятидесятилетняя женщина, что жила там раньше, может завывать такие серенады с утра пораньше. Тэхен, если честно, даже не видел его в лицо, не видел переезда, но зато точно может сказать, что за эти три дня успел возненавидеть его и одновременно полюбить. В нем никогда раньше не фигурировали одновременно настолько разные чувства, просто они есть, и Тэхену хочется немного убивать.       Все началось три дня назад, когда уставший после работы Тэхен ввалился в свою любимую квартирку, устало оседая прямо у порога. Он осмотрел картину, что висела в прихожей, окутанная мраком, после чего потянулся к выключателю и поморщился от яркой вспышки. Прихожая приобрела свои привычные краски, встречая хозяина теплотой. При свете он еще раз осмотрел свое творение, с иронией отмечая, что его диплом художника сгодился хотя бы для уюта в доме. Не то чтобы ему не нравилось, наоборот он был горд своей работой, но у творческих людей, как правило, взгляд критика наметан на собственные произведения, от чего он все чаще замечает, что мог бы сделать в определенных местах совсем по-другому. Тэхен по жизни перфекционист и трудяга, ему всегда хочется самосовершенствоваться, однако работа отнимает все физические и моральные силы, оставляя это желание шилом зудеть в заднице. Он грустно улыбается. А ведь год назад он и правда думал, что построит карьеру художника, не зря же столько лет на это потратил. Как говорится: «суровая реальность», получите, распишитесь.       Он слегка вздрагивает, когда неожиданно слышит мягкий голос откуда-то сверху, глупо смотря в потолок и вытягивая губы в букве «о».       — О? — голос сверху тихий, но такой нежный и красивый, что Тэхен сомневается, что его не глючит, переработал, наверное. Он продолжает смотреть в потолок ровно до того момента, пока голос не утихает. Он еще раз глупо моргает, вспоминая кто там живет, и если память ему не изменяет, у госпожи Пак не было ни мужа, ни сыновей: она вообще живет одна, даже не приводила никого никогда и была довольно тихой соседкой, за что Тэхен ее и любил. Так что этот голос определенно не принадлежал…       Тэхен снова вздрагивает, когда мелодичное пение вновь повторяется, и медленно опускает глаза обратно на картину, потому что голова устала в таком положении, он все-таки на полу сидит. Вымотанный за целый день мозг постепенно отключается, сосредотачиваясь только на звуках и своей картине. Как-то постепенно на задний фон уходит и ноющее тело, и промокшая одежда, и вообще вся усталость. Что? Тэхен использовал там бордовые оттенки? Совсем немного, чтобы подчеркнуть небесно-голубой и акриловое золото Фараона. Смешно, потому что он и забыть об этом успел. Картина играет совсем иными красками, возвышая все те чувства, что он в нее когда-то вложил на новый уровень. Он помнит, как после выпускного взял кисть и воодушевленный начал творить. Тогда он был открыт новому, неизведанному. Летел к своей мечте художника, он был уверен в себе как никогда. Небесная лазурь, словно символ ожидания, символ свободы и предвкушения. Золотые вставки, как уверенность в себе и новом дне, как напоминание, что в конце ждет что-то грандиозное, и лишь небольшие вкрапления багрового, одновременно показывая твердость решения, и совсем немножко страха. Страха перед будущим, но об этом он никому никогда не расскажет. Это все в этой картине. Тэхен назвал ее «Надежда». Странно, может это усталость сказывается, ведь последний раз он чувствовал подобное лишь, когда писал ее. Глаза постепенно закрываются, окутывая в темноту и перед тем, как уйти в мир Морфея, он слышит приглушенное «…forever».

***

      На следующее утро Тэхен разлепляет глаза от непонятного шума. Шума с верхнего этажа. Он стонет от боли, потому что тело в таком положении, еще и на полу, безумно ныло. Мокрая одежда в некоторых местах высохла, но липкое ощущение грязи на теле вызывало отнюдь не приятные эмоции. Он встал с пола, чертыхаясь через раз, и побрел прямиком в ванную, попутно скидывая грязную одежду с себя. Лишь когда он уже полностью обнаженный стоял около душевой, больная голова дала о себе знать.       — Что за садист там живет? — по вискам отдавало дикой болью, когда сверху доносились очередные удары басов и пиздец какого ломкого голоса. Вообще-то подобный голос большая удача, особенно если наверху живет певец, в чем Тэхен точно не сомневается, но его состояние немного мешает оценить вокальные данные нового соседа, все, что остается, так это зайти под теплые струи душа и тихо материть того, кого даже не знает.       Когда Тэхен зашел на кухню в одних серых мягких домашних штанах, ну, а кого стесняться? Он с удивлением отметил, что на часах уже обед, а значит этот изверг начал свой концерт хотя бы не с самого утра. Хотя вопрос во сколько же он начался все еще остается открыт. И куда делась вчерашняя робость и мелодичность? Почему вчера сосед усыпил его серенадой, а разбудил чуть ли не рок концертом? Тэхен тяжело вздыхает, съедая вчерашние оладьи, и запивает все горячим чаем. До работы еще около четырех часов, так что он вполне может позволить себе поваляться часика два на, Господи, мягкой и теплой кровати.       Он наспех моет посуду и бредет в комнату, останавливаясь у самого входа в нее, и впечатывает взгляд в стену. Туда, где висит его картина. У него вообще-то много картин в доме его собственного исполнения, две поменьше на кухне, одна большая в прихожей, три средних в спальне и около четырех разных размеров в гостиной. И одна из них находится прямо перед его спальней. Он старался вешать в гостиную самые яркие, не только по цветовой гамме, но и по воспоминаниям. На этой фигурируют так же три цвета, в разной пропорции смешивания друг с другом: красный, зеленый и желтый. Он помнит как делал каждый мазок, каждое касание кисти. Он тогда хотел заниматься спортом, картина написана в период того месяца, что он ходил в спортзал. Энергичная, уверенная, яркая. В ней Тэхен передавал свои ощущения после каждой тренировки. Он проводит кончиками пальцев по черным линиям разной толщины, в них он складывал свою усталость, все свои ноющие мышцы, всю тяжесть тех тренировок. «Опора» гласит название снизу паспорту. Тогда он опирался на себя и только на себя. Ничего, вообще-то, не изменилось.       — Блять, — слышится сверху, после чего шум прекращается и Тэхен словно из воды выныривает. Он слышит как сверху громко хлопают дверью, оставляя квартиру и, между делом, весь лестничный пролет в оглушающей тишине. Звенящей. Он переводит взгляд на часы и чертыхается, ведь от его сладких двух часов отдыха остается лишь полтора.

***

      Домой он возвращается такой же уставший, как и вчера. Зная свою ошибку, он сразу скидывает с себя промокшую одежду и идет в душ, с блаженством закатывая глаза, ведь ощущение слегка обжигающего тепла – лучшее, что было за сегодняшний день. Он довольный и распаренный идет на кухню и залпом осушает половину картонной коробки молока. Да так и застывает, слыша тихую мелодию и нежный голос. Все тот же голос. Сосед сверху поет что-то о спокойствии и теплоте. Что-то о маминых объятиях, о ее утренних блинчиках на завтрак, о чем-то родном. Тэхен не может разобрать ни одного слова, но картина, висящая над обеденным столом с теплым названием «Махровое утро» не дает и повода усомниться. На ней лишь мягкие оттенки охры, совсем слегка разбавленные теплым желтым. Желтым, заменяющим утреннее солнышко, что просачивалось через прозрачные охристые занавески на родительской кухне. Кухне, где мама желает доброго утра и дарит нежный поцелуй в лоб, солнечно улыбаясь, от чего по хрупкой детской спине бегут приятные мурашки. Тэхен приходит в себя, понимая, что мурашки совсем не плод его воображения, что они более чем реальны.       Музыка стихает, а Тэхен все также смотрит в стену с коробкой молока в руке и слегка улыбается. Кажется у его картин появилось музыкальное сопровождение.

***

      И вот сейчас Тэхен с адским желанием пойти и разбить соседу все его колонки, поднимается с кровати и округляет глаза. На часах девять утра. Девять утра! В субботу! В тот день, когда у Тэхена единственный выходной! Нет, он определенно точно убьет эту скотину сверху. Хотя надо отдать должное, это хотя бы не рок концерт, а какая-то классическая музыка, Тэхен не особо разбирается. Но! Это классическая музыка прямо над его комнатой в субботнее утро! Девять, мать его за ногу, утра! И это второе такое пробуждение за три дня. Этому говнюку точно не жить.       Тэхен вообще не заботится о внешнем виде, лишь наспех чистит зубы, причесывается и опшикивает себя дезодорантом с ног до головы. Да, вообще не заботится. В одних только пижамных штанах и тапочках он со злостью поднимается по лестничной клетке и злобно стучит в темную дверь, с красивыми цифрами «274». Конечно, в итоге получается лишь три раза не сильно постучать в нее, не выдавая и капли злобы на обладателя ангельского голоса. Когда музыка чуть стихает, а перед Тэхеном открывается дверь, он смотрит в напуганные оленьи глаза, глотая все ругательства. Во всяком случае матерные точно.       — Вы что-то хотели? — о да. Это определенно тот голос. Паренек проходится взглядом по неожиданному (ага, как же) гостю и жмется к двери. Возможно Тэхену стоило накинуть футболку. Но это только возможно.       — Да, я… Кхм, — Тэхен прочищает горло, чтобы утренняя хрипотца прошла, а то он и так похож на извращенца, — доброе утро, я твой сосед снизу. Не мог бы ты включать музыку хотя бы позже одиннадцати, чувак, девять утра, серьезно? — Тэхен хоть и старается звучать мягче, но учитывая его вид… Получается не очень. Он это замечает, поскольку паренек медленно-медленно, но все же начинает пропадать в дверном проеме.       — Я… Простите, я буду намного тише, я думал здесь стены толстые, вот и… — Тэхен округляет глаза, понимая, что да. Они толстые, именно поэтому он выбрал квартиру в этом доме. Так почему этого паренька на столько хорошо слышно из его квартиры? И почему кроме него тут нет других жильцов? Вряд ли кто-то оценит концерт, пусть и хороший, но в субботнее утро.       — Нет, ты не подумай, мне нравится твое мурчание на ночь, оно успокаивает, но серьезно. Не в субботу и не в девять утра. С одиннадцати и до трех ночи хоть обпойся, но дай поспать, пожалуйста. — Тэхен пропускает мимо ошалевший взгляд нового соседа, он со всеми так общается, пусть привыкает. Привыкает?       — Мурчание..? — паренек явно смущается, но стоически смотрит в глаза, — Вам… Вам нравится? — Тэхен округляет глаза и думает как закончить этот неловкий разговор. Не так должен начинаться его выходной, ох не так. Слишком странно и как-то некомфортно.       — Нравится? — звучит как вопрос, но видя потускневший взгляд, сразу выставляет руки вперед, — Да, конечно нравится! У тебя красивый голос, — не хватало еще ему стать психологической детской травмой в это субботнее утро. Сколько этому парню? Лет семнадцать? Паренек смущенно улыбается, показывая белоснежные передние зубы, и Тэхена немного слепит. Это все солнце. Да, именно солнце, которое мягко обнимает соседа со спины, от чего он становится похож немного на Бога. Ангела.       — Спасибо, — уже громче отвечает паренек, словно переставая бояться полуголого парня на пороге своей квартиры в девять утра в субботу. Стоит довольный, хотя сам напросился на комплимент. Ну и дети пошли…       — Ладненько, раз уж мы друг друга поняли, то я пойду, пока, — Тэхен получает свое «до свидания» в ответ и уходит обратно к себе. Эх, два часа сладкого сна, вот и Тэхен.

***

      Где-то в вечер этого же дня, Тэхен спокойно смотрит очередной фильм, попивая горячий чай, как вдруг его заглушает тихое пение. Сверху. Тэхен незамедлительно ставит фильм на паузу, сам себе удивляясь, и вслушается в красивую мелодию. Она не такая спокойная, как в прошлые вечера, немного озорная, немного счастливая, но все такая же тихая и убаюкивающая. Тэхен резко подрывается с места и бежит к чистому полотну, что всегда стоит около окна на всякий случай, если вдруг приспичит. Приспичило. Он наспех открывает тюбики красок, выдавливая на палитру. За окном красивый закат, а на полотне в ритмичной композиции смешиваются краски. Тэхен не знает точно, когда сосед перестал издавать какие-либо звуки, мелодия лилась в нем как на повторе, управляла руками и чувствами, вырисовывалась на холсте неожиданным танцем, вихрем, создавая искусство. Паренек с оленьими глазами даже и представить не мог, что своей песней создавал картину руками художника.       А еще где-то в глубине души Тэхен поверить не мог, что держит в руках кисть. Потому что за мольбертом он не сидел около трех месяцев.

***

      Следующая их встреча происходит как-то спонтанно. Во всяком случае для Тэхена точно. Прошла неделя, за которую он закончил ту картину, поражаясь насколько она легко пошла. Он был более, чем доволен результатом, вот только названия дать так и не смог. Осталось лишь его придумать и отнести в багетную мастерскую подогнать рамку со стеклом. Сегодня вновь суббота, сосед за эту неделю ни разу не будил Тэхена с утра пораньше, чему тот был очень рад. Вот только сегодня в очередное субботнее утро Тэхен чуть ли не подскочил с кровати. Громкая музыка с басами оглушила его буквально секунды на три, после чего поспешно заглохла. Видимо случайно нажал. Вот только Тэхен уже встал и вряд ли теперь уснет. С таким соседом глядишь и заикой останешься. Он не стал идти на верхний этаж, ясен пень, что случайность, поэтому спокойно пошел готовить себе завтрак, даже не ожидая каких-то извинений или чего-то подобного. Да он даже почти сразу забыл об этом, сконцентрировавшись лишь на том, чтобы не спалить завтрак.       Звонок в дверь в восемь вечера заставил его недоуменно пялиться на дверь. Кого там черти принесли? Он уже налил вина и собирался устроить себе небольшой праздник в честь законченной картины, кто смеет его так нагло прерывать?       — Здравствуйте, — смущенная улыбка и… Боже, Тэхен выше? Почему он сразу не заметил?       — Здравствуй, ты что-то хотел? — Тэхен приветливо улыбается, не понимая почему его улыбка не натянутая, его ведь отвлекли от такого важного дела.       — Да, я хотел извиниться за утро, — оленьи глаза смотрят со стыдом и виной, но Тэхен и не думал вообще-то злиться, — просто я пока убирался запнулся и упал на пульт от колонок, нажал случайно на кнопку и чуть сам не поседел, — сосед тихо смеется, его подхватывает Тэхен и они тупо минуту стоят на пороге и смеются как идиоты. Какого черта? — а это в знак компенсации, — Тэхену протягивают небольшой торт, обернутый красивой лентой. Он вообще-то не падок на сладкое, но отказываться от халявы преступление. Понимая, что как-то слишком шикарно решил справить завершение картины, он не долго думая предлагает соседу зайти на чай, — О, я… У меня еще так много дел… — сказал семнадцатилетний школьник взрослому дядьке, смешно.       — Ничего, часок подождут, заваливайся, — Тэхен смело проталкивает соседа в свою квартиру, закрывая дверь. Он осматривает его укладку, черные штаны с разрезами, плотно прилегающие к, о мама дорогая, ахрененно накаченным бедрам. Поднимается взглядом выше, очерчивая карими глазами ягодицы, крепкую спину и натыкается на насмешливый темный взгляд в зеркале. Блять. Ну и куда делись пугливые оленьи глаза? Ким Тэхен, у тебя явно недотрах, завязывай!       — А Вы… Как Вас зовут? — взгляд снова становится мягким, даже каким-то немного пугливым. Ах да, Тэхен ведь извращенец, точно. Нужно думать перед тем, как что-то делать, — меня Чон Чонгук, — после недолгой паузы добавляет сосед, протягивая ладонь.       — Ким Тэхен, — он удивляется, когда ладонь пожимают более чем крепко, — ты проходи, не стесняйся.       Тэхен указывает в сторону гостиной, а сам идет на кухню, чтобы разрезать торт и поставить чайник. Но когда его палец почти касается кнопки, он резко останавливается. Он будет пить при ребенке? В то время как тот будет пить чай? Немного негостеприимно, Тэхен ведь тоже тогда должен пить чай. Но бутылку он уже открыл… Неудобно идти и убирать ее. Вино после чая? Хм…       — Ты будешь чай или кофе? — кричит он с кухни, — Или настал тот день, когда мне придется спаивать детей? — ответа ни на один вопрос он не слышит, поэтому идет в гостиную, но младшего там не находит. Неужели шутки Тэхена такие неудачные, что тот просто сбежал? Но хлопка двери не было слышно… Он идет обратно в прихожую и с удивлением смотрит, как Чонгук молча стоит около его картины. Которая «Надежда», — Чонгук?       — Красиво, — тихо шепчет парень. Настолько тихо, что Тэхен думает, что ему показалось, — кто автор? — Чонгук не отводит взгляд от картины, гипнотизируя ее своими большими глазами. Или гипнотизируют его?       — Я.       Чонгук резко поворачивается всем корпусом, кидая очень удивленный взгляд… Восхищения? Тэхен видит в этих глазах столько восторга, сколько никогда не получали ни его работы, ни он сам. Глаза у Чонгука темные, но сейчас сияют так, что Тэхена почти слепит. Снова. На его картины смотрели по-разному: удивленно, безразлично, насмешливо, с восторгом, гордо, но так… Никогда. Как в этом взгляде может смешиваться столько эмоций? И ему ведь даже и говорить ничего не нужно, за него все уже сказали глаза. Поразительно: Тэхен первый раз в жизни смущен. Он закусывает губу, пытаясь сдержать глупую улыбку. Приятно. Ведь именно ради такой реакции он когда-то и пошел в художники. Хотел вызывать бурю чувств у людей своими картинами. Его сосед и понятия не имеет, что сейчас выполнил его давнюю мечту.       — Ты художник? — глупый, конечно, вопрос, Чонгук знает. Но ему всегда было сложно выразить свои чувства словами. Тэхен его понимает. Как никто другой.       — Да, — почему-то сейчас защитные механизмы совершенно не хотят работать. Ведь когда тебя обычно хвалят, как-то само-собой хочется ответить на «отвали», мол «ничего такого», даже интонация меняется. Сейчас не так. Тэхен отвечает не с меньшим энтузиазмом. Словно только глаза открыл на свою работу. На самого себя, — да, я отучился на художника, — он ненадолго замолкает и добавляет уже тише, смотря на работу, — думаешь не зря?       Чонгук округляет глаза и подлетает к Тэхену, заглядывая глубоко в глаза, словно пытается там что-то найти. Или донести. Тэхену кажется, что тот смотрит в его душу.       — Это прекрасно, — он все так же шепчет, смотря ровно в глаза, находясь в непозволительной близости. У Тэхена в груди словно лава расплывается, а по затылку бегут ледяные мурашки. Кажется, из-за этого мальчишки он напишет еще не одну картину. Не то чтобы он против. Чонгук слегка дергается и отходит на комфортное расстояние, краснея. Кажется, ему стыдно. Прочищает горло и уже более громче и уверенней, — извини, не знаю, что на меня нашло.       — Спасибо, — Тэхен мягко улыбается: не смог удержать маску до конца, — ты первый, на кого она так повлияла, — Тэхен! Прекрати смущать его сейчас же! У паренька уже все губы искусаны!       Чонгук неловко переступает с ноги на ногу и проходит мимо Тэхена, скрывая красное лицо. Но уже из гостиной насмешливо (как у него так быстро меняются эмоции?!) кричит:       — Мне в этом году исполнится двадцать один, я могу пить! — Тэхен слышит нотки возмущения и тихо посмеивается. Кто бы мог подумать, что паренек-то уже студент получается. С виду и не скажешь.       — И я все равно тебе «хен»! Никакого алкоголя! — насмешливо кричит он в ответ и идет за тортом. Общаться резко стало намного легче.

***

      За прошедший месяц они хорошо так сдружились. Тэхен и не помнит, когда в последний раз столько разговаривал. А с Чонгуком слова вылетают сами собой, иногда, конечно, смущающие, но младший вроде бы привык. Чонгук приходит три раза в неделю, они смотрят фильмы, делятся своими мыслями и постепенно узнают друг друга ближе. Так Тэхен узнал, что Чонгук учится на фотографа, параллельно ходит на вокал и неплох в спорте. Тэхен бы возмутился, потому что человек, который спокойно может встать в стойку на руках и начать отжиматься, должен быть как минимум олимпийцем. Как максимум — греческим Богом. Чонгук смеётся с этого, воспринимая за шутки, но Тэхен более чем серьезен. Ну не могут обычные люди делать то, что делает Чонгук, не могут! Обычно, когда человек видит кого-то, кто его превосходит в чем-либо, просыпается либо зависть, либо стыд за себя. У Тэхена такого нет. Пусть мелкий и лучше в спорте (на самом деле много в чем, но да ладно), но Тэхен доволен своим телом. Даже вон пресс начал качать с нелегкой руки донсена.       С Чонгуком легко. Одно его присутствие мотивирует Тэхена на работу, ему чуть ли не каждый день хочется писать картины, слушая пение младшего сверху. Каждый выходной Тэхен проводит с ним, не находя в этом ничего странного, лишь радуется, что у него, наконец-то, появился друг, который им восхищается. А Чонгук этого и не скрывает. Они могут часами стоять около картин Тэхена, обсуждая свои эмоции. Сначала делится Чонгук, Тэхен всегда слушает его внимательно, не перебивает и поражается. Поражается тому, что этот парень читает картину, словно книгу, видит именно то, что хотел донести до мира Тэхен. Это не тест, это искусство, тут нет правильного ответа, у каждого разный взгляд на жизнь. Но взгляды этого паренька точь-в-точь совпадают со взглядами Тэхена. Редко Чонгук говорит что-то, что отличается от задумки автора, но Тэхену безумно интересно, что отражается в этих бездонных глазах.       — Хен, поднимайся, опоздаешь на работу! — кричит Чонгук с кухни. Да, у него есть ключи. В этом Тэхен тоже ничего странного не видит.       Он поднимается не столько из-за крика, сколько из-за обалденного запаха: Чонгук готовит просто божественно. Он сонный бредет в ванную, чуть не спотыкаясь о кафельный порожек. Он наслаждается теплыми струями воды, пока на кухне играет веселая музычка и гремит посуда. Когда он уже споласкивает рот от зубной пасты, неожиданно понимает две вещи. Первое: он привык к тому, что дома не один. К тому, что Чонгук будит его и готовит завтрак, к тому, что по вечерам, когда Тэхен приходит с работы, в холодильнике его ждет ужин. Чонгук, конечно, в это время видит десятый сон этажом выше, но тот факт, что он приходит вечером к нему и готовит еду, точно зная, что Тэхен будет уставший как собака, очень умиляет. Кстати да, с недавнего времени Тэхен стал кушать после работы. И если понимание всего этого приносит в сердце теплоту, то другая вещь определенно угнетает. Чонгук никогда не пел при Тэхене. То есть как бы пел, но там, у себя в квартире, до конца не уверенный, что кто-то слышит. Но чтобы вживую, для него… Даже сейчас Тэхен слышит, как на кухне Чонгук подпевает песне, но более чем уверен, что тот замолчит, как только Тэхен закроет кран и выйдет из ванной.       Именно поэтому он его не закрывает.       Он тихонечко выходит из ванной, на цыпочках пробираясь к Чонгуку: все еще поет, не заметил. В данный момент Тэхену плевать на счетчик воды, он словно мышка садится на стул позади младшего, опирается подбородком на руку и слушает. Следит за всеми движениями Чонгука, улыбается и слушает его прекрасный голос. Вблизи намного лучше. Тот, конечно, поет тихо, намного тише, чем у себя в квартире, но Тэхену и этого хватает, чтобы в груди распустился букет пионов, пролетали пушистые облака и мурлыкали маленькие котята, словно им дали самой жирной сметаны.       Бурление живота нарушает все идиллию.       — Хен?! — Чонгук роняет лопаточку, которой переворачивал очередной блинчик, резко разворачивается к Тэхену и смотрит испуганным щенком. Очень смущенным испуганным щенком. Его щеки красные, нижняя губа закушена, а глаза лихорадочно бегают сначала по Тэхену, а после по всей кухне, видимо ищут выход. Вот только он находится за спиной Тэхена. К сожалению Тэхен не понимает на что конкретно такая реакция: на то, что он вышел из ванной в одних пижамных штанах или на то, что он все слышал? В последний раз, когда он вышел к Чонгуку в таком виде, тот красный и заикающийся выбежал из квартиры, так и не дожарив яичницу.       — Доброе утро, — бодро отвечает он, с беспокойством смотря на донсена, — ты в порядке? Прости, если напугал… — Чонгук ничего не отвечает, смотрит на выход и начинает пятиться по стенке к нему, что немного не вовремя замечает Тэхен, резко вставая с места, — Ты куда? Позавтракаем вместе? — он улыбается, игнорируя почти паникующий взгляд. Да, немного близко. Да, Чонгук буквально вжат в угол. Да, с ростом Тэхена выглядит немного устрашающе, наверное, поэтому ведь младший паникует?       — Я… Хен, нет… Не хочу есть… Я… Мне надо… — Тэхен почти не слышит, что тот шепчет себе под нос, слегка заикаясь, поэтому пододвигается еще ближе, ухом почти касаясь чужих губ.       — Не слышу, Гуки, говори громче, — Чонгук шумно вбирает воздух, дергаясь от горячего дыхания в ухо. Близко! Он в который раз кусает свои губы, которые уже опухли и стали яркого малинового цвета. Хотя у Чонгука они всегда были яркие, но сейчас к ним словно кровь прилила. Они всегда были красивые, кукольные, но опухшие и покрасневшие выглядят в сто раз лучше.       — Хен, что ты делаешь? — Тэхен дергается от шепота, слетевшего с этих губ, на которые… Он только что откровенно залип. Он поднимает взгляд с нижней губы Чонгука, которую тот вновь прикусил, на темные глаза, которые снова смотрят в самую душу. Он молчит, не знает, что на это ответить, ведь… Действительно, что он делает? Полуголый зажимает мальчишку в углу собственной кухни, залипая на его губы? Как это блять можно сказать вслух?!       А потом все происходит как-то быстро.       Чонгук проходится кончиком языка по нижней губе, намертво приманивая взгляд старшего. Вот кончик разделяет мягкие губы, медленно проходится по каждому укусу, оставляя после себя мокрый блестящий след, после чего прячется обратно, оставляя опухшие губы в покое. Это происходит за долю секунды, но для Тэхена словно вечность прошла. Он уверен, что эти губы очень сладкие. Он тяжело сглатывает вязкую слюну, что неожиданно заполнила весь рот, после чего поднимает глаза и чувствует, как по затылку долбануло электричеством, потому что Чонгук прекрасно видел этот взгляд. Потому что Чонгук таким же взглядом смотрит на него.       Он резко отшатывается от младшего, отворачивается к окну и вдыхает полные легкие кислорода, что резко обжигает все внутри. Он вообще дышал все это время? Он слышит как на фоне хлопает входная дверь, прислоняется к стене и скатывается по ней, со стоном сжимая, блять, каменный стояк. Далеко не обычный утренний.       У него встал на Чонгука.       Сковородку можно благополучно выкидывать.

***

      Чонгук не приходит не на следующий день, не через неделю. Тэхен три раза поднимался к нему, пытался достучаться и извиниться. Писал ему, звонил: все без толку. За эту неделю он даже не слышал, чтобы тот пел, что безумно его волновало. Чонгук вообще дома? А если дома, то живой? Испугался? Обиделся? Почему он не выходит на связь? Без него теперь как-то… Никак. Вообще никак. У Тэхена словно что-то вырвали из груди, забрали и ничем это больше не заменишь. На работе все спрашивают, что с ним, ведь обычно веселый и жизнерадостный Тэхен резко превратился в грустного и унылого Тэхена. И не мог ответить первые дня четыре. Сейчас он знает точно: просто рядом нет Чонгука. Чонгука, который поддерживает, понимает, дурачится вместе с ним, от которого всегда пахнет сладким персиком, который делает шикарные фотографии, готовит самые вкусные завтраки, который имеет самый красивый голос из всех, что Тэхен слышал, которого приятно обнимать, в которого Тэхен…       — И бесповоротно, — тихо шепчет он около двери с номером «274», стучит всего один раз, разворачивается и уходит. На двери остается лишь приклеенная записка, в которой всего два слова: «Я скучаю».

***

      Когда Тэхен возвращается домой, он так и застывает на пороге, боясь, что ему кажется. Он слышит пение. Такое родное, такое красивое, что в груди щемит. Он не сразу понимает, что пение куда громче, чем раньше. Такое неуверенное, но все такое же прекрасное. Лишь когда он по инерции идет на источник шума, роняет телефон, что держал в руке до этого момента. На его кровати, окутанный лунным светом, сидит тот, кто живет в чужом сердце уже полтора месяца, и поет то, с чего все началось. Именно с этой песни Тэхен улетел, именно с этой песни он узнал о новом соседе, именно с этой песни его сердце забилось в разы чаще. Он слышит последнее тихое «…forever», глаза наполняются влагой, и он срывается с места, топит младшего в своих объятиях. Они падают на мягкие простыни, Тэхен чувствует на своем затылке и плечах холодные руки (он обязательно их согреет), обнимает узкую талию и клянется себе, что ни за что его от себя больше не отпустит.       — Чонгук, — он слышит всхлипы, чувствует чужую дрожь, плачет сам, утыкаясь в чужую шею. Не отпустит. — Не отпущу, — шепчет.       — Не отпускай, — холодный нос зарывается в волосы на макушке, не оставляя и сантиметра между ними, — прости меня, хен, — всхлип, — что сбежал, что стеснялся, что игнорировал, что просто такой идиот, — всхлипы не прекращаются, слезы льются ручьем, но Тэхен сцеловывает их горячими губами.       — Это я идиот, не испугайся я тогда, не отпусти тебя, все было бы хорошо, — он хрипит на уровне истерики, он так счастлив сейчас, — Я так счастлив, Чонгук, — младший дергается, смотрит своими невероятными глазами и улыбается. Он тоже счастлив. Тэхен утыкается своим лбом в лоб Чонгука, дарит нежную улыбку и произносит то, что пытался принять все это время, — я так люблю тебя, Чонгук.       Большие глаза вновь наполняются влагой, Чонгук закусывает нижнюю губу, пытаясь сдержать рев, но не получается, смаргивает слезы и тычатся мокрыми губами в такие же, даже не надеясь, что поцелуй выйдет, одного касания, одного факта, что Тэхен позволяет более чем достаточно, чтобы Чонгук чувствовал себя самым счастливым на этой планете. Тэхен был абсолютно прав: даже сквозь соленые слезы губы Чонгука — самое сладкое, что он когда-либо пробовал.

***

      Тихий стон разносится по комнате, нарушаемый лишь шуршанием одежды. Зубы прикусывают нежную кожу на шее, тут же зализывая горячим языком. Руки ползут под длинную рубашку, сжимая крепкие ягодицы через мягкую ткань боксеров (Чонгук ненавидит ходить дома в штанах, зато в одежде Тэхена просто обожает).       — Хен… — очередной стон на ухо, младший гнется подобно кошке, желая ближе прильнуть к горячему телу. На его ключице остается яркий след от зубов, сильные руки медленно расстегивают рубашку, губами очерчивая ореолы сосков, слегка прикусывает их бусинки, получая еще один громкий стон. Рубашка летит на пол, Тэхен сжимает осиную талию, вылизывает кожу у кромки боксеров, будто случайно задевая кончиком языка розовую головку. Чонгук громко всхлипывает, вплетаясь в волосы хена пальцами. Тэхен с садистским наслаждением выцеловывает кожу вокруг ствола, так ни разу до него и не дотронувшись, — Тэ, пожалуйста, — Чонгук уже на грани, готов умолять, лишь бы получить разрядку. Тэхен кидает на него быстрый взгляд и, смотря ровно в глаза, размашисто проходится языком по всему стволу через ткань. Чонгук давится стоном, его хен иногда такой извращенец.        Тэ быстро скидывает с обоих всю одежду и вновь проходясь языком по всей длине, берет головку в рот, обводя ее по кругу самым кончиком языка. Чонгук не сдерживается и толкается в горячий рот, но в ту же секунду Тэхен подрывается, проталкивает свой язык в чужой рот и насмешливо смотрит на обиженный взгляд. Кажется, кое-кто чуть не кончил. Он вновь опускается поцелуями вниз, помечая каждый участок тела своими метками, закидывает накаченные бедра себе на плечи и влажно проходится по колечку мышц языком. Чонгука подбрасывает на кровати, он резко зажимает рот рукой, чтобы не дай Бог соседи его не услышали: в этом доме стены чуть тоньше (зато какой вид из окна!). Язык проталкивается в дырочку, не встречая особого препятствия, трахаться меньше надо, вылизывает своего мальчика изнутри, даря нереальные ощущения. К языку постепенно добавляются пальцы, а стоны становятся все громче.       — Хватит издеваться, — Чонгук почти пищит, словно еще пару движений и он сам трахнет Тэхена, раз тот тратит время не на это. Старший коварно улыбается, шлепает по аппетитной попке и тянется за смазкой. Он очень медленно проводит уже скользкой рукой по своему члену, смотря с какой жаждой и аппетитом Чонгук следит за этим, покусывая опухшие губы. И такой Чонгук ему безумно нравится. Он несколько раз водит головкой по входу и, когда Чонгук уже открывает рот чтобы обматерить его, резко толкается на всю длину, издавая хриплый стон в унисон Чонгуку, которого в очередной раз подбросило на кровати: Тэхен наизусть выучил правильный угол. Он не дает ему и секунды передохнуть, сразу срываясь на бешеный ритм, каждый толчок точно в комок нервов. Стоны Чонгука хриплые, похоже его мальчик сорвал голос, но такого Чонгука Тэхен тоже любит.       Он любит его любого на самом деле.       Тэхен целует любимые губы, получает не меньшую отдачу, чувствует, что Чонгук уже на пределе, сам не в лучшем состоянии. Он всего пару раз проводит рукой по чужому члену, чувствует, как содрогается любимое тело, и наращивает темп, слышит блаженный стон, и кончает глубоко в младшего. Валится рядом, переводит дыхание и утыкается носом в искусанную шею.       — Я люблю тебя, — шепчет Чонгук, целуя темную макушку, — сходим завтра в галерею, я, кажется, забыл на твоем столе в прошлый раз фотоаппарат.       — Который Канон? Кенон? Как это блин читается…       — Кэнон, хен, — улыбается Чонгук, — и нет, там Пентакс. Я фотографировал, как ты рисуешь, помнишь? Это когда ты забил на свою и мою работу и в конечном счете нам пришлось отмываться от красок, — Чонгук немного краснеет, когда вспоминает это, хорошо, что их никто не услышал… А то вся картинная галерея была бы шоке.       — Не ворчи, будто тебе не понравилось, — Тэхен мурчит, словно кот. Довольный, зараза! — сходим, конечно, мне как раз надо перевесить «Счастье» ближе ко входу.       — Кстати об этой картине ты мне ничего не рассказывал. О чем она? — Тэхен вспоминает вечер того дня, когда он впервые пришел к Чонгуку, чтобы отругать. Это была суббота. Девять утра. Вспоминает как его долбануло на создание этой картины и улыбается.       — Завтра расскажу. Все завтра, Гуки.       Они засыпают с улыбками на губах, а на следующий день на входе знаменитой картинной галереи в центре Сеула висит первая картина, написанная по первой музыкальной композиции нынче известного певца.       И ее название:       «Счастье».