Мой военный

Розмари молит стены, качает плечами из стороны в сторону и топит собственный ужас в темнеющем проеме открытой ванной комнаты. Вода ударяет о кафель, поет песни о лете и юности, заливает плитку и хищными змеями оборачивается, скользя тоненькими струями по пузырящемуся ламинату коридора к босым ногам. Крупная дрожь колотит вдоль позвоночника, стягивает сухожилия и цветущей от сырости мелочью плещется в болоте грудной клетки — вязко, чавкающе и безнадежно позвякивая. — Он оставил меня, я одна. Он до сих пор не пришел в себя, — голос Розмари сливается с вечерним шепотом электрических проводов и призрачных шагов, которые с неохотой отпускает стонущий асфальт. Город замер на созданной ею ретроспекции, стал её частью, с каждым днем сливаясь с общим фоном и словно тоже пытаясь исчезнуть. Ветер бьет в тонкое лицо запахом цветущих лип и грозы — Хэзевей задирает подбородок и широко распахивает веки. Тучи клубятся, наливаются чернотой, нависают над крышами домов и размазывают по улицам лиловое марево. Крупные капли разбиваются о крыльцо, бьют по носу и пачкают темными пятнами мужскую клетчатую рубашку, в которую облачена девушка — она уходит внутрь только с началом грозы, неумолимо расползающейся над головой, словно рокот недовольного зверя. Роза прячет в груди беснующееся, неискоренимое смятение и даже не прикрывает за собой входной двери, пуская следом вой ветра, чем-то похожий на волчий и полумертвый раскат грома, что сначала самодовольно гонится за ней, но уже в коридоре издыхает. Улица на мгновение утопает в стерильной белизне, комната наполняется светом и Хэзевей кривит рот в немом визге, когда видит, как совсем рядом проплывает двухцветная пеламида. Цифры застревают в горле, пока она отсчитывает в уме, насколько близко от неё молния — семь, восемь, девять... На четырнадцати город вздрагивает скорее от неожиданности, чем от грохота — гроза ушла слишком далеко. Розмари, не раздеваясь, ложится в темный водоворот, доходящий уже до середины бортиков ванной, и закрывает глаза, пытаясь петь — раздается лишь хрип с остатками перемешанных слез. И только лишь телефонный звонок вновь приводит девушку в чувства. Роза со скоростью света выпрыгивает их холодной воды и, пытаясь унять дрожь в руках, отвечает на звонок: -Он очнулся- всего два слова произнесла доктор Олендзки, и этого хватило, чтобы Хэзевей сию же минуту отбросила телефон и побежала переодеваться. *** - Роза, постой!- прямо на входе в больницу девушку окликает доктор Олендзки- Мне нужно тебе кое-что сказать- эти слова заставили сильно напрячься Хэзевей, но она остановилась и стала внимательно слушать- Дмитрий пришел в себя, да, но он пока очень слаб. Ему не нужны никакие переживания. Я знаю, что творится у тебя на душе, милая, но, пожалуйста, постарайся создать атмосферу спокойствия, ему это очень поможет. - Вы правда считаете, что я могу ему как-то навредить?!- девушка пришла в ярость- Я знаю, что должна сделать. Спасибо за заботу.- с этими словами Роза резко развернулась и побежала к палате Дмитрия. В палате ничего не изменилось. Все также светло и прохладно. Дмитрий спал, его грудь медленно вздымалась, что означало, что теперь он дышит сам, без аппарата. Этот факт не мог не радовать шатенку. Тихими шагами она подошла к своему привычному месту и села на край койки. Веки Беликова задрожали, и уже через секунду Роза встретилась с родными глазами, цвета горького шоколада. - Ты живой- на выдохе произнесла шатенка, уже не в силах сдерживать поток рвущихся наружу слез. Вместо какого-либо ответа Дмитрий медленно переплёл их пальцы и с сочувствием посмотрел на возлюбленную. Ему было стыдно. Стыдно за то, что он обманул Розу и не рассказал её всей правды. Стыдно за то, что заставил любимую так сильно переживать. «Я не заслуживаю эту девушку. Я никогда не смогу быть достоин её»- подумал мужчина, но вслух свою мысль не решился произнести. -Как ты себя чувствуешь?- вытерев слезы спросила Роза, чуть наклоняясь к мужчине, сейчас от него веяло теплом, настоящим, живым теплом. -Так словно на меня обрушилось целое здание- прохрипел Беликов и попытался улыбнуться, но увидев суровое выражение лица Розы сразу же передумал.- Извини, это не смешно, я знаю. Просто мне не хочется расплакаться с тобой, я же всё-таки мужчина. - Ты самый ужасный человек в мире, Дмитрий Беликов. Ты хоть представляешь, как я себя чувствовала всё это время? Я спать не могла, я молилась ночами! А ты пытаешься пошутить! Ты неисправим! -Прости меня. *** «День 2245, а я продолжаю учиться счастью. Это так захватывающе, это пьянит и обезоруживает нежный поцелуй Дмитрия и аромат свежего кофе по утрам, белоснежная отутюженная блузка, короткий вдох и вперед, навстречу десяткам восторженных глаз. Мое сердце трепещет и готово выпрыгнуть из груди, когда дети тянут руки, зовут меня миссис Беликова, высыпают на мою голову множество вопросов. Кто бы мог подумать, что мое призвание — это учить? Складывать буквы в слова, познавать магию чисел, оживлять землю под ногами детей, дарить имена каждому цветку и каждой пташке». Женщина вертит в руках ручку и улыбается написанному — черный шелк волос блестит в туго затянутом пучке, синий пиджак аккуратно повешен на спинку стула, а кремовые лодочки лежат на пушистом ковре, выбиваясь из общей картинки, но не из характера Розмари. Сегодня она сидит за письменным столом, глядя на разноцветные тетради, которые предстоит проверить и жмуриться от счастья. Розмари Хэзевей больше не существует — подростковые драмы, бурлящий адреналин в крови, вспыльчивость уже давно забылись. Есть любимая и обожаемая всеми учительница начальных классов, всегда пахнущая свежестью и пионами, есть изящное обручальное на тонком пальце, гордо звучащее «миссис Беликова» и его заботливые руки на острых плечах. Они не Ромео и Джульетта, ведь время отчаяния и безумств прошло. Они скорее Шива и Парвати, утопающие в своей божественности, мудрости и в океане безбрежной любви друг к другу. Белые простыни, алые губы, черное атласное, золотые часы на его руке — эмоции, страсть, любовь без остатка, до одури идеальная, но настолько естественная, что её нельзя отразить словами. Такое можно лишь почувствовать. Его фирменный ароматный кофе, её воздушные вафли, политые кленовым сиропом — завтрак под Шопена, молчание, переполненное улыбками и чувством обожания. Негласное правило — говорить о работе лишь в самой школе. Утром они наслаждаются тишиной и друг другом, вечером говорят так долго, что у Розы начинает болеть язык и она просто утыкается в грудь мужу, смеясь и ворочаясь под мягким пледом. Он обычно целует её в висок и, глядя с улыбкой на потрескивающие в камине дрова, обнимает за плечи. Никто не знает, сколько нежности дарит Дмитрий Беликов своей любимой жене, никто не знает, какой страстной она бывает наедине с ним. Для остальных мистер Беликов — харизматичный, немного пугающий, но невероятно талантливый директор частной Академии Святого Владимира, после того ужасного случая, когда его жизнь была на волоске Дмитрий под давлением своей будущей жены подал в отставку и совершенно не жалеет об этом, а миссис Беликова — строгая, но невероятно обожаемая детьми преподавательница. Никто не знает, сколько боли они пережили, как сбегали из своих кошмаров, кем-то в насмешку названными «жизнью». Они сами теперь этого не знают, да и не хотят знать — отныне их души наполнены счастьем и безграничной любовью. Отныне и навсегда.