Разве я мог бы?..

Очередная вспышка объектива, направленная в лицо, попыталась ослепить Дазая. Он мило сощурил карие глаза и улыбнулся, позируя для нового снимка. Ему нравилось такое внимание к его персоне. Нравилось играть на камеру «плохого мальчика», на роли которых его часто выбирали, нравилось пить дорогой алкоголь и спать с фанатками, придумывающими всё новые и новые способы подобраться к кумиру. Не нравилось, только, когда журналисты пытались выяснить, чем он живёт в свободное от съёмок время. Дазай говорил, что свободного времени у него априори просто нет. Он — звезда японского кино, лучший актёр во всём Токио, откуда тут свободному времени взяться? Но даже так, несмотря на все его аргументы, находились те, кто пытался выспросить у него о личной жизни, увлечениях, о досуге и всём прочем, что их абсолютно не касалось. Вот и сейчас слишком назойливая, уже не первой молодости журналистка, с короткой стрижкой и на редкость некрасивыми зубами, которые во время разговора постоянно бросались в глаза, улыбаясь до ушей (и почему ей никто не скажет, что с такими зубами улыбка должна быть в разы сдержаннее?) и сделав наиболее простодушное лицо, проговорила: — Дазай-сан, ваши фанатки всегда интересуются этим вопросом! Пожалуйста, ответьте им: у вас есть девушка? Вопрос был задан крайне бестактно. Настолько, что и без того раздражённый Дазай не смог удержаться от того, чтоб не окатить старую деву взглядом, приобретшим температуру арктических льдов, который заставил её гадкую улыбку мгновенно потухнуть, а её саму непонимающе захлопать ресницами. Такая реакция позабавила Осаму. Он чуть смягчился, искренне развеселившись от такого убойного эффекта, и улыбнулся так же лучезарно, как и прежде. — Увы, — заявил он, напустив на лицо маску искреннего сожаления, — я пока не встретил «ту единственную». Однако, не думаю, что я в принципе нуждаюсь в девушках, — сказав это он ухмыльнулся и поднялся, удовлетворённо отмечая, как удивлённые вздохи остальных журналистов стали ласкать слух, — пресс-конференция окончена, — и с этими словами он развернулся и вышел прочь из конференц-зала, беззаботной походкой зашагав к чёрному входу отеля, в котором они арендовали этот зал. И тут его нечто сильно схватило за руку повыше локтя, зашипев в самое ухо рассерженым голосом его агента Куникиды: — Дазай, ты что творишь?! Что ты такое мелешь, недоумок?! Ты хоть понимаешь, на какие слухи ты нарвался теперь с этим дурацким заявлением?! Дазай лишь слегка приподнял бровь, остановившись и повернув голову к Куникиде. Он посмотрел на агента с презрительной полуулыбкой и бросил надменно: — Ну так разберись с этим, — и изящно высвободив руку, двинулся дальше игнорируя возгласы агента, возмущённо спрашивавшего, как он должен сделать это. Вся эта ситуация раздражала парня. Он и без того имел кучу дел, не менее важных, чем карьера актёра, а тут ещё эта головная боль в виде вечных журналистских допросов о личной жизни. Но даже если личная жизнь была у Осаму не весьма интересной и скрывать её было не так уж и важно, то вот его занятия во внесъёмочное время должны были оставаться тайной. Он не мог раскрыть пути своего истинного заработка, который прикрывал актёрской деятельностью, по вполне конкретным причинам. И имя этих причин были — Мори Огай, босс Портовой мафии и его непосредственный начальник, красивый статный мужчина, в самом расцвете сил; а также казино мафии «Портовый пёс», в котором Дазай был управляющим по вечерам. Дазай не любил вспоминать босса. Всё, что связывало их — это работа и произошедший пару раз секс, который обоих не удовлетворил. Они предпочитали делать вид, что ничего не произошло, однако оба не упускали момента время от времени подколоть друг друга тем, насколько плох был каждый из них в постели. Но не любил о нём вспоминать Дазай вовсе не поэтому. Просто по какой-то необъяснимой причине, Мори Огай словно чувствуя, что о нём в данный момент думают, набирал номер Дазая, чтобы пригласить на встречу и поручить ему очередную особо важную миссию. Вот и сейчас, не изменяя традициям, как только Дазай вспомнил босса, в кармане его брюк завибрировал телефон. Осаму уже даже не удивился. Он достал смартфон, глядя на высветившееся на экране обозначение и лишь вздохнул, смахивая по экрану зелёную трубочку, и поднося аппарат к уху. — Слушаю, босс. Голос Огая, донёсшийся из трубки, был каким-то усталым, словно он не спал несколько дней. — Как поживаешь, Дазай-кун? — Вашими молитвами, Мори-сан, ещё поживаю, — не удержался от язвительной отповеди Дазай, запуская руку в карман в попытке нашарить пачку сигарет. Курил он не так уж часто, только когда сильно уставал от всего, что его окружало, поэтому сигареты при нём были не всегда. Вот и сейчас, когда он действительно устал, сигарет в кармане не оказалось, что вызвало у актёра огорчённый вздох. Мори же на том конце провода рассмеялся, услышав, как огрызается подчинённый. — Я понял тебя, Дазай-кун, — сказал он своим низким бархатным голосом, от которого у Дазая вдоль позвоночника даже пробежала стайка мурашек, — тебе нужен отдых. Вот сделаешь одно дельце, и можешь идти в отпуск. — Уж спасибо, без отпуска как-нибудь обойдусь, — фыркнул Осаму, глядя через тонированные стёкла автомобиля на Куникиду, о чём-то договаривающегося с администратором отеля, — что за дело? — Я знал, что ты заинтересуешься, — хмыкнул Мори, явно ухмыляясь, Дазай слышал это, — всего лишь устранение одного человечка, ничего такого. — Раз вы решили привлечь меня, значит это не простой человечек, — раздражённо буркнул Дазай, поражаясь способности своего босса преподносить проблемы в таком невинном ключе. — Ах, ты меня раскусил, — протянул Мори на редкость слащавым тоном, — нужно избавиться от одного очень назойливого человечка. Сегодня вечером он будет в твоём казино, это большая удача для нас. Он уже давно не даёт Портовой мафии покоя, поэтому упустить его никак нельзя. Дазай слушал, задумчиво постукивая пальцем по коленке и размышляя на тему того, кто же, собственно говоря, этот человек и догадки парня совсем не радовали. — Почему нельзя просто взять его в плен? — задал резонный вопрос Дазай. Мори помолчал некоторое время, словно решаясь, а затем ответил медленно и чётко, чтобы Дазай точно расслышал его: — Потому что этот человек — Фёдор Достоевский. Кровь отхлынула от лица Осаму, а по спине пробежал холодок. Изящные пальцы вздрогнули, но он быстро взял себя в руки, не позволяя им дрожать и дальше. В тёмных глазах блеснул странный, нездоровый огонёк, а губы, едва заметно подкрашенные для камер блеском, растянулись в ухмылке: — В таком случае, я точно возьмусь за это дело. Мори снова рассмеялся в трубку приятным бархатистым смехом: — Твоего мнения на этот счёт я не спрашиваю, но если оно совпадает с моим, это замечательно. Материалы с его фото я отправлю тебе на почту, — и отключился, оставляя Дазая один на один с его мыслями. Мори считал (по крайней мере так думал Дазай), что Осаму не знает, как выглядит Фёдор. Он не встречался с ним лично по делам якудза, да и сам актёр говорил, что никогда его не видел, поэтому фото были просто необходимы. Мори не заставил себя долго ждать, и уже через минуту на почте Дазая висело письмо с фотографиями «объекта». Их было всего три. На всех троих был запечатлён тонкий бледный черноволосый юноша. Трудно было определить сколько ему лет. Лицо было юным, и одновременно старчески усталым. Вот только Дазай не мог сказать начальнику, что облик этого человека ему и без фото прекрасно знаком. Когда пришло письмо с фотографиями и Дазай открыл файл, сердце его пропустило удар, а затем забилось чаще. На первом фото он был запечатлён идущим по улице. Одет, как всегда, легко, не по погоде, и поза его была как у явно мёрзнущего человека. Второе — в кафе. Он пил чай, параллельно печатая что-то на своём ноутбуке и, кажется, никого вокруг не замечал. Но Дазай был уверен: он нарочно позволил сфотографировать себя. Только неясно, зачем. А вот третье фото... От него у Дазая сердце больно ударилось о грудную клетку и ухнуло вниз. Это фото было сделано явно в подвалах Портовой мафии, Дазай это понял сразу. Сказать, что на нём Фёдор выглядел не самым лучшим образом, это ничего не сказать. Видимо, прежде чем сделать снимок, его били, правда не сильно, так как следов насилия было мало. Он сидел за столом, положив на него руки в наручниках и улыбался. Улыбка эта была явно недоброй, скорее зловещей. И в то же время спокойной, будто её обладатель был уверен в своих силах. Дазай понял, оно было сделано в тот раз, когда Достоевского пытались пленить. Он не ответил ему тогда, зачем позволил себя поймать, просто сказал, что так было надо. Дазай не доставал его с этим. Если Фёдор так говорит, значит это действительно было нужно. Осаму, понимая, что в машине с ним находится водитель, которого прислал Мори, старался не выдать себя, но ладони всё равно потели, благо, этого было не видно. Он спокойно закрыл письмо, предварительно сохранив фото, и снова начал рассматривать Куникиду за стеклом, нетерпеливо ожидая, пока он закончит разговор. С одной стороны, он хотел помочь Фёдору, защитить его, спасти, но с другой... с другой они расстались месяц назад. Фёдор объяснил это тем, что дальше им опасно быть вместе. «Ты же понимаешь, пара — это прекрасный объект для шантажа. Ты же не хочешь, чтобы тебя или меня могли шантажировать?» «Ти зе понимаесь сьтё паря — этё прекрясьный обьекть для сянтязя, — мысленно передразнил Дазай, — тьфу!». Он всей душой ненавидел эти слова. С одной стороны, Достоевский был прав, но с другой стороны были чувства Дазая, и оставить этого просто так он не мог. Сложно принять расставание, когда демона в своей голове возвёл в ранг бога и построил там ему алтарь, на который без остатка уложил всего себя. Дазай вздохнул. Перед его мысленным взором предстали картины прошлого, то, как они просыпались вместе, как Фёдор целовал его. Торопливо, жадно, словно спешил насытиться им, пока не истекло время встречи. Что греха таить, Дазай был точно таким же, и целовал его так же ненасытно и жадно. Они были, словно отражения друг друга, каждый поступал точно так же, как поступил бы другой и это касалось всего. Жизни, увлечений, работы, убийств... Они были словно две половинки одного целого, как бы банально это ни звучало. И даже их грехи они делили на двоих, в постели никому не уступая ведущей роли, но и не оспаривая диспозиций. Они брали друг друга попеременно, абсолютно не споря о том, кто где, и кто в каком положении чаще. Им обоим нравилось это, и было одинаково хорошо, независимо от того, кто сверху, или снизу, и кто больше раз в какой позиции. Мысли путались. Дазай почему-то вспомнил, как они познакомились. Вроде, ничего необычного, просто пошёл в клуб после дерьмового дня, просто напился там до поросячьего визга, просто позволил первому встречному отвезти себя домой. Домой к этому самому первому встречному. Дазай не помнил, что происходило ночью, однако, когда он проснулся в чужой квартире, лёжа на чужой постели в чужой рубашке на голое тело, стало не по себе. Фёдор, так представился хозяин этой квартиры, который заботливо приготовил ему завтрак и таблетку антипохмелина, сказал, что между ними ничего не было, да и Дазай ни в каком месте не чувствовал, что что-то было, но это-то было и обидно! Фёдор показался ему очень красивым, поэтому Дазай сделал всё чтобы «ничего не было» превратилось в регулярный крышесносный секс. Фёдор, несмотря на свой характер, с Дазаем был нежен. Он всегда старался говорить с ним, не задевая тем, которые могли бы быть для Осаму болезненными, опекал его, готовил для него, забирал из баров, когда тот напивался после очередного неудачного дня. Всё было вроде бы хорошо, пока Дазай не узнал, чем занимается Достоевский. Узнал, конечно же, от Мори, никак иначе и быть не могло. Он не стал устраивать скандалов, не стал требовать расставаний, просто спросил, почему Фёдор не рассказал ему раньше. Лучше бы не спрашивал. Ведь именно тогда он и услышал то, чего услышать не хотел бы никогда. Дазай вздохнул. Разве сможет он сейчас убить своего зеркального двойника? Ведь это хуже, чем совершить суицид. По крайней мере, для Дазая пытаться лишить жизни себя было всегда легче. Так у него создавалась иллюзия власти над своей судьбой. Он вздохнул. Нету у него никакой власти. Нету, и никогда не было. Вся власть без остатка давным-давно перетекла в худощавые до прозрачности, но такие ласковые и сильные пальцы Достоевского. Дверца слева от него рывком распахнулась и на сиденье рядом упал злой, как чёрт, Куникида, с громким звуком захлопнувший её. Причины его злости Дазаю были понятны, только вот выслушивать тирады на этот счёт ему сейчас не хотелось. — Дазай, вот скажи, неужели... — он не успел договорить, остановленный поднятой рукой Дазая, который знаком велел помолчать. — Умоляю тебя, Куникида, у меня нет никакого желания сейчас слушать твои нравоучения на этот счёт. Просто помни: я знаю что делаю. И отвернулся, словно так и должно быть. Словно не он создал себе же очередные проблемы. Конечно, такие громкие заявления вызывали ажиотаж в прессе, так что место на первых страницах газет ему было обеспечено, вот только как к этому отнесутся работодатели и фанаты? Не все примут такие заявления, особенно девушки, уже напланировавшие себе свадьбу с Дазаем. И совершенно неважно, что они даже незнакомы. Но в то же время Дазай всем своим существом ощущал, до какой же степени ему надоела эта двойная жизнь. Да ещё и без Фёдора. Куникида выдохнул, покрутил головой, и тоже отвернулся. Возможно, Дазай действительно знал, что делал, только ведь видно, что на самом деле он просто запутался. Машина медленно покатила к выезду с парковки, Дазай подпирал щёку рукой, уныло глядя в окно, и постепенно уходя в себя. Фёдор сам виноват, он бросил Дазая, как бы это глупо ни прозвучало, но мог ли Дазай убить его за это? Если бы на месте Достоевского был кто-то другой, он бы даже не думал об этом деле. Просто пристрелил бы на месте и дело с концом, но Фёдор... Дазай отчаянно желал предупредить его, но понимание того, что он даже не знает, как связаться с предприимчивым главой воровской банды, раскалёнными иглами пронзало сердце. Было ли оно вообще это сердце? Или остались от него, сожжённого самим дьяволом, обретшим облик русского юноши, лишь сажа да пепел? Отличным решением сейчас было бы напиться. Чтобы не сердце болело от раскалённого железа, а пустой желудок от горючей смеси рисовой водки с абсентом, а перед глазами стоял не образ улыбающегося русского демона, а расплывчатые пятна. Только вот, даже забыться в алкоголе ему не позволял долг. Фёдор Достоевский был его личной занозой под ногтем, и даже после расставания Дазай не смог её вытащить. Больно. Слишком. До смерти. Почему Мори поручил ему устранить главу «Крыс»? Да, тот должен был бы появиться в его казино, но ведь можно было поручить убийство профессионалам, а Дазаю лишь приказать проконтролировать. Почему же Мори поступил иначе? Неужели о чём-то догадывается? Осаму старался, всеми силами старался, не кусать губы, чтобы ни водитель, ни агент не заметили, что с ним что-то не так, а вот внутренняя сторона щеки уже превратилась в мясо, от того, что он сгонял нервозность на ней. Лучшим решением проблемы было бы, если бы информация оказалась ложью и Фёдор не явился. Но мог ли Дазай быть уверенным в том, что сам не желает всей душой увидеть его? Он не знал, где можно искать его, после нелепого расставания они оборвали все связи. Фёдор оборвал. И ушёл, а Дазай оставался тонуть в своей постели, заросшей незабудками и маками. Куникиду высадили по дороге, Дазай даже не заметил, когда тот ушёл. Видимо, он попрощался, но Дазай не обратил на это внимания. А вот исполнителя добросовестный водитель довёз до дома, чему Дазай был только рад. В таком состоянии слоняться по городу было опасно, хотя и очень хотелось. Квартира была отвратительно пустой и находиться там было просто невыносимо, но так было нужно. Правда кому нужно, Мори, Достоевскому, Высшим силам или самому Дазаю, было пока неясно. Дазай медленно, словно на эшафот, вошёл в свой дом, точнее место, которое должно было бы называться так, если бы не было таким чужим. Домом Осаму, скорее, мог бы назвать ту брошенную квартирку, где они с Фёдором встречались каждый свободный вечер и вместе проводили ночи. В его собственной квартире было холодно, в его квартире было душно, в его квартире пахло медикаментами и утренним кофе. Отвратительное сочетание. Дазай, будучи актёром, не мог позволить себе заняться самоповреждением. По крайней мере на видных местах. А вот рёбра, голени, внутренние части бёдер — пожалуйста. Никто ведь и не заметит, особенно учитывая то, что Дазай не снимался в обнажёнке. Как правило, в фильмах, в которых он играл, ему позволяли оголять максимум руки, так что о постоянных порезах никто просто не должен был узнать. Кроме Фёдора. Тот, кажется, даже сквозь одежду мог увидеть новую отметину, правда не корил Дазая за это. Вот мафиозный напарник Дазая — тот постоянно орал: «Да чего тебе не хватает, Скумбрия?!», когда замечал следы самобичевания Осаму, но ему всегда было плевать на эту рыжую мелочь. И равнодушно глядя в сверкающие гневом голубые глаза, он с недавних пор видел вместо них другие — фиолетово-сливовые, словно грозовое небо, несказанно прекрасные... Он плюхнулся на подоконник на кухне, открыл форточку, радуясь, что не убрал со стоящего рядом стола антисептик и бинт, наскоро обработал порезанную впервые за всё это время руку, увечья на которой скрывал сегодня телесным пластырем и тоннами тоналки. Оказалось, мысль заклеить пластырем свежие порезы была не самой удачной, уже начавшая образовываться корочка оторвалась вместе с липкими кусками ткани, раны вновь закровоточили, пришлось ограничиться бинтом. Подкатав рукава чёрного кардигана, он взял со стола порядком измятую пачку сигарет, мысленно радуясь от того, что забыл её дома, когда она действительно была бы нужна, но не забывал ранее, когда в ней не было особой важности. Закурил. Дым, с отвратительной ментоловой отдушкой, опалял лёгкие, свежестью мяты отрезвляя голову. Дазай прикрыл глаза, выдохнул, снова открыл. Нет, он не мог ослушаться приказа босса. Не сейчас, не по такому глупому поводу. Нужно устранить, значит нужно, и ничто не помешает этому. Ничто... Может быть, Мори действительно узнал об их связи, поэтому и дал Дазаю именно такое задание? Чтобы смог отпустить. Что ж, в таком случае спасибо ему за это.

***

В казино, как всегда, было душно, накурено, шумно и мрачно. Свет тусклых ламп, висевших над столами, позволял видеть лишь участников игры и карты, не более. Дазай сидел у барной стойки, слушая вполуха перепалку двух клиентов за столом неподалёку, но даже не смотрел в их сторону. Он пил виски, успокаивая таким образом свои нервы, играл с пламенем зажигалки из своего любимого бара, и старался прислушаться к музыке, игравшей в его заведении. Ругань каких-то людей, которых по-хорошему надо было бы выставить отсюда к чертям, его совсем не интересовала, он выжидал. Фёдор до сих пор не явился, и Дазай где-то глубоко в душе был этому даже рад. Он не был уверен, что сможет «устранить» Достоевского, как того потребовал Мори. Возможно, лучше было бы сейчас не сидеть здесь, надеясь, что его цель не прийдёт, а лежать где-нибудь в ванной с перерезанными венами, но такую роскошь Дазай позволить себе не мог. Поэтому приходилось напиваться, надеясь, что так будет лучше для него. Для них. — У тебя не могло быть «очко» с виновым тузом! — заорал один из ругавшихся, выводя Дазая из ступора и заставив наконец посмотреть на скандалиста, и у него отвисла челюсть, когда до него дошло, кто это орёт. Да ещё и кому! — Да? И с чего бы это? — съязвил этот второй, тряхнув светлой до белизны косой, длинной, как у девушки. — Потому что виновый туз у меня! — возмущённо взметнулись ярко-рыжие кудри, и в глаза Дазаю словно пыхнуло огнём. — Дак ты сам его из рукава и вытащил! Катала! Думал, я пьяный и не пойму, что ты прокатить меня всухую хочешь? А вот это ты видел?! — и мужчина сделал непристойный жест, означавший, что его оппоненту в лучшем случае обломятся от жилетки рукава, то есть дырка от бублика. — Я-а-а?! — проорал тот в ответ, хватая другого за грудки. — Это я-то катала?! Ах ты, греховная помесь крысы и пса! Я катала?! Я тебе сейчас покажу каталу! Ах ты, сволочь! Патлатая куча дерьма! Ты у меня увидишь! И они сцепились прямо посреди зала, опрокидывая друг друга на столы, и сбрасывая с них чужие фишки, прямо на глазах у публики и застывшего от изумления Дазая. Он не понимал, где охрана, и знал, что должен её позвать, но язык прилип к гортани. Один из дерущихся был одет в странный, похожий на клоунский, наряд с полосатыми штанами, и один глаз его прикрывала повязка, другой же, рыжеволосый и низенький, явился сюда в чёрном наряде пастора с белым воротничком. Дазай слишком хорошо знал этих двоих и по фотографиям, которые показал ему однажды Мори, и не только, но никогда не видел одного из них живьём, и тем более не понимал, что он здесь забыл? Как его вообще впустили сюда? И как «не узнали» рыжего?! Посетители испуганно схлынули с места драки, переместившейся на пол, где один уже уселся верхом на другого, награждая его тумаками, и вопя на весь зал о сотворённой с ним несправедливости и испорченности духовенства. А рыжий не оставался в долгу, и мутузил его за косу, на радость всем невольным зрителям драки. Охрана в его заведении, похоже, повесилась, поскольку прибыть на место инцидента так и не спешила, и цирк на полу продолжался. А взгляд Дазая переместился в точку за местом драки, откуда на него смотрели до боли знакомые родные аметистовые глаза. Глаза, в которые хотелось смотреть вечно, и он и смотрел, не в силах оторваться. Смотрел, и в его сердце словно вгрызалась змея. Он был не готов исполнить это задание. И не будет готов никогда. Но к дерущимся уже спешили, расталкивая толпу и на ходу вытаскивая оружие, люди в чёрных костюмах, во главе с невысоким худощавым немолодым человеком со старомодной эспаньолкой, и в золотых очках. — Руки вверх! — скомандовал он, приближаясь к дерущимся, и его цепкий взгляд, оценив обстановку, мигом выцепил из общей картины черноволосого красивого молодого человека с аметистовыми глазами на тонком лице, наблюдавшего за дракой, и повторил свою команду, наставляя на него свой пистолет. На губах брюнета зазмеилась ядовитая ухмылка, но приказу он подчинился, всё так же не сводя глаз с Дазая, который застыл, словно парализованный, не в состоянии отвести взгляд от человека, словно гипнотизирующего его своими глазами. Он не мог. Он не сможет. Это же он, любимый! Взгляд за стёклами в золотой оправе оторвался на секунду от главы «Крыс», чтобы переместиться на Дазая, и обладатель этого взгляда произнёс: — Дазай-сан, какие будут указания по поводу... Он кивнул в сторону Фёдора, молча улыбавшегося с поднятыми руками, и Дазай понимал, что надо открыть рот и что-то сказать Хироцу, но рот не открывался. Губы словно склеило смолой, и Дазай лишь беспомощно смотрел на то самое лицо, которое миг — и начнёт падать, неотвратимо проваливаясь в темноту, пачкая свой белый костюм и рубашку струйкой крови изо рта. Всего лишь только миг, миг, которого не хватило, чтобы эта, нарисовавшаяся перед мысленным взором Дазая жуткая картинка стала бы реальностью, но Дазай не мог произнести роковые слова. Он почувствовал, что в груди не хватает воздуха для того, чтобы произнести тот самый жуткий приказ, после которого хоть самому пулю в лоб. А его собственные руки словно свело судорогой, и его оружие так и оставалось невытащенным. Глаза за стёклами очков смотрели пытливо, и на дне их загорелась искра понимания. Рот Хироцу начал открываться, желая задать вопрос. Ещё секунда, и вместо Фёдора оружие будет перенаправлено на него. Из охотника он станет жертвой, и тогда уже ничего не спасёт их обоих, и этот спектакль с дракой не будет стоить и ломаной монеты... И тут, внезапно, их всех накрыла тьма. Дазай заморгал непонимающе, но через миг до него дошло, что это отчего-то погас свет. Видимо, кто-то нажал на щитке не на тот рубильник. Послышалась какая-то возня, темнота выматерилась голосом Хироцу, который, впрочем, подозрительно быстро умолк, и... Свет загорелся. Хироцу и драчунов в зале не было. Дазай впился взглядом в ту сторону, где до этого видел Фёдора... Когда подача электричества возобновилась, стул, на котором с поднятыми руками практически тридцать секунд назад сидел Достоевский, был категорично пуст. Словно на нём никогда никого и не сидело. Дазай смачно выматерился в свою очередь, и натыкаясь на мебель и посетителей, бросился к выходу, в надежде догнать неудавшуюся жертву. Он рывком распахнул дверь чёрного хода, вырываясь из тьмы прокуренного игорного дома, и, лихорадочно озираясь вокруг, начал лихорадочно искать глазами светлый силуэт. Но не успел он даже вдохнуть свежесть морского воздуха, как его схватили за плечи и буквально пригвоздили к стене, выбивая этот самый воздух из лёгких. Дазай зажмурился, чувствуя, как горячечный шёпот обдает теплом шею, а кончик носа щекочет кожу, не скрытую марлей бинтов, которые он, в образе мафиозо-казинщика наматывал на себя даже на неповреждённые участки. — Я боялся, что ты не выбежишь за мной, — зашептал до дрожи знакомый голос. Шептал так, что у Дазая коленки дрожали и ноги подкашивались, а голова кружилась, сердце билось быстро-быстро и дышать не получалось вовсе. — Разве я мог не выйти за тобой? — прошептал в ответ Дазай, с трудом сглатывая вязкий ком в горле, буквально чувствуя, как взгляд аметистовых глаз задерживается на выпирающем даже сквозь бинты кадыке, и обвил Достоевского за шею рукой, длинными пальцами зарываясь в мягкие чёрные пряди. — Конечно, я знал, что ты выйдешь. Ведь я поступил бы точно так же, мой дорогой, — мурлыкнуло в ответ, пустив из глаз фиолетовую зарницу, — так что, ты готов пойти за мной дальше? Совсем далеко? Подальше от этого города? И глядя в эти глаза, Осаму кивнул, и притянув русского к себе, впился в его губы так, словно долгие годы его не видел. И они оба знали ответ на эти вопросы, но слова здесь были лишними. И разорвав свой жаркий, но быстрый поцелуй, Дазай схватил Достоевского за руку, только произнеся на выдохе: — Пойдём скорее, — и растворился вместе с ним в ночной темноте. Выбежавший слишком поздно растрёпанный Хироцу, державший разбитые очки, остановился и прислушавшись к еле слышным быстро удалявшимся шагам, удовлетворённо улыбнулся, пробормотав себе под нос: — Я вовремя, — и медленно развернувшись, неторопливо вошёл обратно в дверь «Портового пса».