Bleuet

      Натаниэль рисует акварелью синее небо — оно растекается по бумаге, будто хочет затопить всю комнату, Париж, ну и мир в придачу. Но оно лишь пачкает ему пальцы.       А что ему пальцы? У него же небо внутри расцветает синими-синими васильками и всего его заполняет.       Такое же небо плещется в её глазах. А он смотрит в них и тонет, тонет, тонет…       Она же ангел. Только у ангелов бывают такие добрые сердца и синие-синие глаза. Прекрасных ангелов смертным любить — табу. Божьи дети не для людей, а для неба — бескрайнего и чистого-чистого.       Мальчишка понимает это прекрасно. Понимает и благодарит судьбу, что Ангел рождена человеком.       Он же любит этого земного ангела.       У девочки-на-второй-парте кожа белая, волосы иссиние и глаза тёмно-небесные. Её рисовать и рисовать хочется. Он и рисует — нежно выводит на бумаге хрупкость кистей, ласкает карандашом изгиб шеи, пастелью наносит румянец…       Всё пытается её, живую, запечатлеть на бумаге — и искренние улыбки, и звонкий смех, и смущение… Он рисует и любит её. Любит, любит, любит до звёздочек в глазах, до спёртого дыхания и васильков в лёгких. В прямом смысле.       Диагноз — ханахаки, но ему это кажется романтичным.       Васильки — цвета её глаз — живое подтверждение его любви.       И он рисует акварелью бескрайне-синее небо.       Любить ангелов нельзя, добрую девочку-со-второй-парты любить можно. Только издалека, лишь рисуя, рисуя, рисуя.       Любить и видеть, что в синем небе отражается, увы, не он.       Он рисует Маринетт с васильками в руках, посреди синего космоса, сам сжимает в руках лепестки резные, почти острые. Девочке-ангелу красное пойдёт необыкновенно, а он рассматривает красные капли на своей светлой коже.       Натаниэль собирает букеты из своих цветов и отсчитывает дни-рисунки до того, как небо затопит его окончательно.       Васильки синие-синие пачкают руки       красным.