Просто жить

Эд был загадочным. Нет, если говорить честно, он был странным. Что ж, для гениев нормально быть немного не в себе, рассуждал Альфонс, глядя на торчащую из-под пальто босую ногу. Под убаюкивающее движение поезда он попытался собрать свои мысли насчёт приятеля. Необычная, вводящая в заблуждение красота. Редкий ум. Вроде бы обычная, но чем-то неуловимо странная одежда. На редкость скандальный и неуживчивый нрав. Это то, что на поверхности. Эд был как горная река, нестрашная с виду, но ворочающая огромные валуны, обжигающая ледяной водой и сносящая сунувшегося в неё идиота. Он кидался из крайности в крайность, от скандала к восторгу, не дурак был подраться, всё у него было через край, и такой же, через край, заботой он неожиданно окружил Альфонса. Выглядело это своеобразно, Эд пытался командовать и отчитывать, но, во-первых, Альфонс пропускал подобные вещи мимо ушей, а во-вторых, учитывая, что их дружба началась со скандала и драки, в которой они неплохо друг другу накостыляли… Да, бил он обычно с левой. В левой предпочитал держать ручку и ложку, хотя если приходилось есть за работой, было совершенно непринципиально, что и в какой руке окажется. Правая рука была… странная, и когда Альфонс спросил, что с ней, Эд с серьёзным лицом ответил, что это недоработка его человеческой псевдоформы, нарушен контур теплообмена и всё такое. Они тогда уже пошучивали о его внеземном происхождении. Ещё бы, Эд переписывался с Обертом вроде как из Лондона, но английский, похоже, был ему не родной. А на вопросы, откуда он, отвечал, что из Ризенбурга, если спрашивали, где это, добавлял, что на востоке, не уточняя, на востоке чего. И только Альфонсу Эд под страшным секретом травил байки о якобы своём родном мире, полном чудес и приключений. В этих приключениях участвовал братец Ал, очень похожий на Альфонса, чего Эд совершенно не скрывал. Но об Але, о девушке Уинри и даже об ублюдке-полковнике Эд рассказывал с тем же выражением, что Альфонс видел у людей, давно потерявших близких, отгоревавших и теперь вспоминающих былое со светлой грустью. Ещё в своих историях Эд с завидной частотой ломал руки-ноги, но всегда выходил гордым победителем. — У нормального человека не может быть столько рук, Эд, — мягко поддевал его Альфонс. — Ты точно марсианин. — Что ты понимаешь, — отмахивался Эд. — Хорошо хоть, не лунатик. Альфонс понимал, что хочет быть для Эда чем-то большим, чем музой для фантастических историй, в которых его образ сливался с образом эдовского младшего брата, скорее всего, покойного. * — Чего уставился, втюхался, что ли? — сказал Альфонс, когда ему надоело. Так просто есть было невозможно. Этот белобрысый таращился на него из-за соседнего столика уже добрые полчаса, забыв про собственный обед. — А ну, повтори, что сказал! Это кто тут писает кипятком, как малолетняя девчонка? — Будешь пялиться, я тебе под второй глаз фингал поставлю, малявка. — Значит, я такой мелкий, что ты меня только час спустя заметил?! * — Втюхался-втюхался, — смеялись коллеги из группы Оберта. Чем ещё объяснить, что Эд, оказавшийся вновь прибывшим учёным, вцепился в Альфонса как клещ, или что один Альфонс мог парой слов остудить его горячую голову? Эд на подобные выпады реагировал куда спокойнее, чем на замечания об ошибках в работе. Из Бухареста они уезжали вместе, сопровождаемые шуточными похлопываниями и напутствиями. С тех пор они уже какое-то время беспорядочно шатались по Европе, ночевали часто в одной кровати, а то и на одной лавке из-за тотального безденежья. Дело осложнялось тем, что Эд предпочитал заниматься исключительно интересными ему проектами, а ещё влипал в разные истории, и приходилось тратиться на лекарства, одежду, возмещение убытков… При всём при том Эд ухитрялся не попадаться Альфонсу раздетым. И не делал никаких поползновений. Он вёл себя так же, как с первого дня, когда они решили, что достаточно отходили друг друга. Словно знал его сто лет и читал его мысли. Спокойно прикасался и переносил прикосновения, спокойно ложился рядом, спокойно ел из одной тарелки, старательно подсовывая Альфонсу кусочки побольше и получше. Поползновения начал делать сам Альфонс. Начав с дружеского хлопка по плечу, вскоре решился на почти невинные объятия, ерошил светлые волосы Эда, а однажды, в особенно холодную ночь, рискнул прижаться довольно тесно, давая почувствовать своё отношение. Эд тогда распахнул золотые глаза и долго, неподвижно, как-то по-новому его разглядывал. Но не отстранился. И сейчас Альфонсу хотелось улечься рядом с Эдом на узкой полке, притискивая его к стене, зарыться носом в волосы, обнять покрепче. Хотя бы. Но поезд для таких штук не лучшее место. Он свернулся калачиком на своей полке и задремал. * Зима заперла их в Мюнхене, без нормальной работы, практически без денег. Эд нашёл себе тёплое местечко в библиотеке, где мог заниматься своими проектами и глотать книги бесплатно, по вечерам мыл полы и посуду в местной пивнушке. Альфонс в это время писал письма и обивал пороги, занимался репетиторством, чертил на заказ. Вечером приползали в настуженную квартиру, грели на примусе старый чайник и спорили над чертежами будущей ракеты. Эксперименты требовали средств, и делиться ими с юными безвестными дарованиями никто не спешил. А инфляция грозила сожрать их собственные жалкие накопления. — Было бы у меня здесь такое имя, как дома! — сердито повторял Эд после очередного отказа. - Мне даже специально деньги на исследования выделяли, только работай! Холод и нужда снова загнали их в одну кровать, и порой они не спали до утра, споря о будущем. Близость Эда сводила Альфонса с ума. Потом у Эда стало хуже с рукой, и он разбил одну из двух имевшихся в хозяйстве чашек. Дальше так и пили из одной, передавая её друг другу. Их вещи в шкафу давно перемешались, и однажды утром Эд выполз из ванной в рубашке Альфонса, которая была ему великовата. Так он казался одновременно более хрупким — и более сильным, со своим фирменным боевым выражением лица. У Альфонса защемило сердце. — Это моя рубашка, — сказал он, сглотнув комок в горле. — У меня чистые кончились, — беззаботно отозвался Эд и зевнул. — А у меня? — Я первый её нашёл. Попробуй, отними, — Эд показал ему язык. В глазах у Альфонса потемнело. В секунду он оказался рядом с Эдом, прижал его к стене и, протиснув одну руку между телами, принялся расстёгивать рубашку — снизу вверх. — Стой, — на третьей пуговице Эд перехватил его руку. Альфонс замер, напряжённо глядя ему в глаза, но Эд только переложил его руку с рубашки на свой ремень. Пытаясь непослушными пальцами справиться с пряжкой, Альфонс другой рукой обхватил затылок Эда, втягивая друга в голодный, жадный поцелуй. Эд, похоже, целоваться не умел от слова совсем, но всё схватывал буквально на лету. Альфонс, поняв, что эти губы никуда от него не денутся, наконец ухватился за ремень обеими руками и кое-как с ним справился. Руки сами собой пробрались под бельё, то самое, которое Альфонс пару дней назад развешивал над плитой, размышляя о чём-то таком. Он огладил член Эда, горячий, крепкий и с такой нежной кожей, что дух захватывало. И этот плоский живот, всё, чем приходилось довольствоваться, когда у спящего Эда задиралась проклятая пижама. Руки поднялись выше, провели по груди, наткнулись там на что-то, чего не должно было быть, и Альфонс не успел понять, что это, как Эд снова переложил их, направляя. Альфонс притянул его к себе, вжался изо всех сил, вдыхая сводящий с ума запах. Потом снова впился в губы, глядя в притуманенные золотые глаза. Он хотел больше Эда, хотел его всего, сжимал и тискал его жадно. Правой рукой он обхватил член, а левой беспорядочно шарил — покрытые пушком бёдра, округлая, подтянутая задница, горячий, чуть влажный пах, крепкие бока. Стоило руке забраться чуть выше или ниже, Эд бесцеремонно перекладывал её туда, куда считал нужным. Сам он, кажется, не совсем понимал, что надо делать, его руки скорее изучали тело Альфонса, чем терзали со страстью. Они скользили, создавая бешеный, заводящий контраст: юркая, тёплая левая и холодная, немного неловкая правая. Альфонс решил и тут перехватить инициативу, положил левую руку Эда на свой пах. Эд словно на пробу погладил и немного сжал, потом опустил резинку пижамных штанов и взялся за дело всерьёз. Несколько минут в коридоре были слышны только стоны, шумные вздохи, причмокивания и невнятные возгласы. Оба парня толкались друг другу в ладонь всё быстрее и быстрее. Эд оказался очень громким, он издавал звуки, заставлявшие Альфонса чувствовать гордость, не прерывая горячего поцелуя — с зубами, с языком. — Соседи подумают… что мы тут… друг друга убиваем… — Насрать… Мммм… — Эд… — Ааааа! Потом Альфонс стоял, навалившись на Эда, вжимаясь в него до боли: кожа к коже, живот к животу, забрызганные смешавшимся семенем. — Ты на меня не сердишься? — За что? — Эд фыркнул. — За уделанную рубашку? — Ну, за всё вот это. — Ах, эти ваши предрассудки насчёт однополых связей? Нет, у нас это обычное дело. — Даже между братьями? — вырвалось у Альфонса от кольнувшей обиды. — Ты не брат мне, — Эд отодвинул его от себя, посерьёзнев, и подтянул штаны. — Вы совершенно разные люди, и я тебе не псих какой-нибудь, который всё путает. — Ты куда? — На работу, куда ещё? Вроде, если заправить и жилетку надеть, не заметно будет? Растрёпанный, помятый, разрумянившийся Эд приводил себя в порядок перед мутным зеркалом на дверце шкафа. Альфонс глядел на его припухшие, зацелованные губы и совершенно не хотел его отпускать. — Ну, до вечера. Снова прижать к себе, обнять, поцеловать так, чтобы не оставалось сомнений, чем они займутся вечером. — До вечера. * Вечером, не в силах терпеть, Альфонс спустился за Эдом в пивную. Стулья вверх ногами стояли на столах, пол влажно блестел, у стойки допивал последний посетитель, а рядом с ним взбешённый Эд орал в телефон на непонятном языке. — Джа нэ! Бросив трубку на рычаги, он явно выругался. И встретился взглядом с Альфонсом. — Старый козёл. Вымогатель хренов. — Кто? — Да папаша мой, кому ещё. — Ты звонил на Марс? — Нет, всего лишь в Берлин. Вот как мне повезло, из всех людей в чужом мире со мной оказался именно этот мудак. — Идём домой. — Да, сейчас. С рукой у Эда было совсем плохо, он неловко набросил пальто. — Болит? — спросил Альфонс, поглаживая друга по руке. — Глупости. Нет, ничуть. Просто не слушается. Знал бы ты, как это всё бесит! — Ой, да что тебя не бесит… — вздохнул Альфонс. Они поднялись к себе в квартиру, и Альфонс взялся раздевать Эда. — Я сам, я не беспомощный! — Мне это в удовольствие. — Сам не знаешь, чего хочешь. — Знаю. Хочу тебя всего. — Всего? — Эд как-то горько усмехнулся. — Всего… Шарф, пальто, ботинки. Прямо как тогда, в поезде. — Идём в комнату. — Хорошо. — Эд, ты не заболел? — Иди нахрен. — Не, вроде здоров. Жилетка безжалостно отброшена на кресло. У Альфонса задрожали руки. Решимости хватило, чтобы сдёрнуть с хвоста резинку. Эд смотрел выжидающе. Медленно-медленно Альфонс расстегнул и потянул с плеч рубашку, когда-то его, а теперь пропахшую Эдом и их безумным утренним порывом. И уставился на то, чего никак не мог ожидать. Правая рука Эда, от самого плеча, крепилась к телу хитрой конструкцией. Она просто была не настоящей. Альфонс понятия не имел, что бывают настолько живые протезы. — Нравится? — спросил Эд у замершего друга и стянул штаны, оставаясь только в трусах и носках, последние, кстати, тоже позаимствовал у Альфонса. — Возбуждает? — Нога у него тоже была искусственной. А шрамы — пугающими. — Хочешь, их тоже поснимаю, всё равно толку от них… Вот Уинри мне протезы делала — это была вещь. Лёгкий сплав, хотел, так приложил, хотел, в нож преобразовал… Альфонс стоял в некотором замешательстве. Да, конечно, такие травмы… потерял мать и брата… Что сейчас гадать, бомбёжка это была или авария. Вполне всё объяснимо. И всё-таки Эд был невозможно красивый. Мускулы, широкие плечи, узкая талия, золотистый пушок на груди и ниже… Альфонс сглотнул ставшую вязкой слюну. — Эд… — Вали отсюда, не надо мне твоей жалости!!! — Эд, пожалуйста, — Альфонс взял его живую руку и положил себе на пах. — Я думал, жалость выглядит как-то иначе. Эд, закрыв лицо руками, спиной повалился на кровать. Альфонс тут же накрыл его собой сверху и принялся целовать. - Дурак ты, хоть и гений. - Скажи ещё раз, что я гений, это заводит. - Хоть сто, гениальный, потрясающий, красивый, золотой... - Продолжай, я считаю, - Эд потихоньку оттаивал в его ласковых руках. - Я немножко занят, вообще-то, - ставя ему метку в районе ключицы и зализывая, пробормотал Альфонс. - Я хочу... я сам не понимаю до конца, чего хочу. Как оно вообще всё делается? Эд неожиданно рассмеялся, сконфузив друга. - Думаешь, я знаю? У нас не то, чтобы такое сплошь и рядом, и по центральному радио инструкции не передают. Включай инстинкты. Альфонс наконец догадался избавиться от одежды. Чувствовать Эда всей кожей было волшебно. Он лёг на бок, потираясь о бедро Эда и лаская его член. Эд обхватил здоровой рукой лицо Альфонса и сам притянул друга для яростного поцелуя в губы, подаваясь навстречу его ладони. - Ты позволишь мне? - Альфонс обхватил мошонку, чуть сжал, потом провёл рукой дальше и обвёл пальцем колечко ануса. Всё-таки Эд был невозможно громкий и чувствительный. Он застонал в поцелуй, выгнулся и чуть не прокусил губу Альфонсу. - Ммм... опять эти ваши предрассудки... Эй, эй, поаккуратнее там! - прикрикнул он на Альфонса, который навалился сверху и попытался толкнуться внутрь. - Инстинкты... - выдохнул тот, вцепившись в Эда двумя руками, как утопающий. - Придумай что-нибудь срочно, гений, или я... - Как механик, думаю, тут пригодилась бы смазка. И анатомически, сзади и на боку должно пройти легче. Чисто теоретически! - крикнул он вслед Альфонсу, который рванул на кухню. Масла у них в хозяйстве сто лет не водилось, но где-то оставалась мазь, которой лечили следы боевой славы Эда. Он буквально вывернул аптечку на пол, схватил пытающуюся укатиться баночку и метнулся назад. Эд уже ждал его на боку, повернувшись к стене, и Альфонс притянул его к себе, уткнулся носом в шею. Хорошенько смазав себя, он снова попытался толкнуться внутрь. -Эй, эй, - Эд отодвинулся. - Наверно, туда тоже надо, - зачерпнув мази, он сунул пальцы в себя, потом обхватил член Альфонса, двигая по нему рукой и аккуратно направляя. - Вот так, потихоньку... - З-знаю, - сквозь стиснутые в попытке сдержаться зубы пробормотал Альфонс. - Не хотел бы... ждать следующего раза... неделю... Эд шипел и мычал, но вдруг издал восторженное: - Вау! - Что это? - Должно быть, простата. Да, ради такого... можно было потерпеть... Сделай так ещё, немедленно! И сам подался навстречу, тут же зажмурившись от смеси боли и удовольствия. - Что же ты делаешь со мной? - простонал Альфонс. - Тебе в медицинских терминах или по-простому? - Эд обернулся и снова принялся целоваться. - Двигайся, чтоб тебя! Ммм! Аааа! Глубже! Быстрее! Он переплёл ноги с ногами Альфонса, схватил его за задницу, притискивая ближе, так, что должны были остаться синяки. Альфонс, чувствуя, что долго так не протянет, обнял его рукой поперёк живота, а другой задвигал по члену. Эд метался, подаваясь вперёд и назад, как будто не мог выбрать, где лучше, и стонал так, что у Альфонса темнело в глазах. - Ещё! Аль...фонс... ещё! При очередном толчке Альфонс повалил его на живот и принялся двигаться быстро, глубоко и безжалостно. Эд орал так, что в стенку принялись долбить соседи. - Идите нахер! - рявкнул он в ответ. - Спалимся, - простонал Альфонс. Эд закусил подушку. Альфонс вцепился в его бёдра, то буквально натягивая на себя, то вколачивая в надсадно скрипевшую старую кровать. Эд уже практически выл в подушку на одной ноте. Наконец Альфонс толкнулся особенно глубоко, чувствуя практически полёт, и задвигал рукой по члену Эда ещё быстрее. Эд выгнулся, чуть не разбив ему нос, обернулся и впился в губы так, что всё-таки прокусил нижнюю. * Потом они лежали, обнявшись, и пытались отдышаться. Маленькая нетопленая комнатка казалась жаркой, как африканская пустыня. - И чего ты так разбушевался? - спросил Альфонс, поглаживая блестящее от пота плечо Эда. - Да всё этот урод, скажи ему спасибо, а то так и ходили бы вокруг да около. - И что теперь? - Обещал прислать мне целый запас, собрался куда-то надолго. - Я не об этом. - Ах, не об этом? - Эд поцеловал его под подбородок, потёрся носом о вылезшую к ночи светлую щетину. - Будем просто жить? У нас столько ещё всего впереди! И рассмеялся, легко, задорно.