Фигура умолчания

      Это произошло совершенно неожиданно, словно в какой-то дешевенькой сопливой мелодраме. Не постучав, не предупредив, а нагло и бесцеремонно, даже выбив дверь. Любовь — она такая. Злая, капризная, любящая пакости. Киришима, начиная новую жизнь, даже думать о любви не смел, но низкорослый паренек с щуплым тельцем, темными веснушками на испуганном лице, зелеными, словно сияющие во тьме изумруды, выразительными глазами и темными, с зеленым отливом, кудряшками на голове, словно автобусом, переехали все его планы. Любовь с первого взгляда! Эйджиро недоумевал с первой же секунды, отчего он не может отвести своего взгляда от этих веснушек. О, черт. Он и не знал, что ему нравятся веснушки до встречи с пареньком в первый школьный день.

«М-м-м… веснушки», — бабочки радостно потирали свои лапки и уже играли с тараканами в салки. Голова или сердце?

      А потом все поехало по крутому, с резкими заворотами, а иногда даже острыми углами, спуску. Сны — о Господи, как же их возненавидел Киришима — показывали этого паренька в самых сочных красках каждый божий день. Не прошло и недели, как невыносимое желание приблизиться, заговорить, прикоснуться хотя бы подушечками пальцев, стало одолевать Эйджиро все сильнее. И он подходил при каждом удобном случае. Он говорил восторженно, чуть ли не с сияющими от восторга глазами, чем неоднократно выбивал бедного парнишку из колеи. Он выливал ему все свое восхищение и уважение, подобно резкой волне. Ведь: «о Боже мой! Он чертовски мужественный!», а это Киришима ценил в парнях больше всего.       Тон его голоса и смущенное «Мидория Изуку» после спарринга с Бакуго так вообще запечатлелось на сердце огромным черным шрифтом, а поверх установилась железная рама с невероятно прочным стеклом, сравнимым, разве что, с каплями принца Руперта. И Киришима не стеснялся давать такие эпитеты своему состоянию. Он вообще узнал про свою странную тягу к красочным сравнениям и эпитетам только после встречи с «первой зеленоглазой любовью». Он надеялся, что хоть немного взаимной.       Но время шло, и что получилось? Прекрасный, милый, мужественный и попросту фантастический Мидория Изуку сблизился с Ураракой — Эйджиро до дрожи в руках ревновал ее к Изуку, потому что видел ее влюбленный взгляд — Иидой, даже с Шинсо, Тодороки и Бакуго (если можно так сказать), а с ним нет. Все потуги Киришимы вначале их совместного обучения прошли зря, ведь обладатель веснушек его не заметил. или просто не захотел замечать, об этом Киришима не раз задумывался, но откладывал это в ящик ожиданий.       И… Киришима решил остановиться. Да, не по-мужски отступать на полпути — он сам готов был треснуть себе по лицу за это — но он чувствовал странное чувство, будто он должен отказаться от своих стереотипов на этот раз. Первый и единственный раз. Только ради Изуку. Да, он называл его по имени лишь в темных уголках своего подсознания, где его не могли услышать. Так и зародился страх случайно позвать его именем, что так треплет сердце каждую ночь, утро, день — каждое всегда.       Пока Мидория упрямо не замечал Киришиму, он стал лучшим другом самого твердолобого и взрывного парня в этом чертовом мире, стал чуть ли не спать с ним в одной кровати, чтобы хоть немного успокоить кричащее, тонущее в океане горького безразличия, сердце. Нет, он не хотел тем самым заставить себя полюбить другого. И нет, он не хотел сблизиться с Изуку таким способом. Он просто… хотел забыться. Отдать всего себя в дружбу, крепкую, настоящую мужскую дружбу. Вроде, это сработало. Бакуго посчитал его чуть ли не равным себе, что было сравнимо, разве что, с падением на землю клубком из шарфов пришельцев, не иначе. Но разве был ли от этого счастлив наш Эйджиро?       Чертовски, бесповоротно, невыносимо нет. Хотя нотка радости присутствовала. Только нотка во всем океане грусти.       Улыбка стала лживой, а молящие и столь нежные и влюбленные взгляды более отчетливее. Разве кто-то пытался их скрыть ото всех? Нет, не-а, нетушки. Киришима не пытался спрятать их, и все это видели. Даже Бакуго, лишний раз демонстративно взмолившись всем Богам, фыркал: «Дерьмоволосый тупица! Какого ж хрена ты так пялишься на этого гребанного задрота?! Достал уже!». И парень отшучивался лишь на это. Не хватало еще, чтобы Мидория понял все таким громким и чертовски злым способом.       Однажды, Киришима решил признаться.

«Давно пора, придурок!» — кричали бабочки в животе, радостно пританцовывая. Тараканы строили свои планы на все случаи исхода событий.

      Но вся решимость ударилась об твердую стену действительности, словно печально известный «Титаник» об айсберг, стоило парню увидеть трепет в глазах Мидории, когда речь мимолетно заходила о Бакуго в разговорах. Такая еле заметная деталь. И почему он заметил ее только тогда, когда решил признаться после школы, как в смазливых мелодрамах про любовь?       Может, ему только показалось?       Ну, не может такого быть… Не может, не может, не может!       Вдруг это лишь страх?       Да, трепетный страх…

И бабочки в животе были съедены тараканами из головы. Так, с тошнотворным причмокиванием. Не будет больше салок и танцев. Бабочек больше нет.

      Есть только мысли и необоснованные страхи. Сны плавно перетекли в кошмары, и Киришима стал просыпаться в холодном поту каждый день. А ведь он даже и не помнит, какие кошмары стали мучить его каждую ночь. Ни один не мог запомнить, оттого на душе становилось еще противнее. Эти веснушки стали непозволительно идеальными и недосягаемыми. Такое чувство, будто они стали принадлежать кому-то другому, и просто так смотреть на них было посильно только грешникам. И Эйджиро был этим чертовым грешником. Оставался только вопрос: «кому принадлежали эти веснушки»?

Тараканы говорили: «Бакуго, конечно же. Думаешь между ними ничего нет? Да ты наивный слюнтяй!»

      И Киришима поверил им. На свой страх и риск доверился тем, кто убил его любовь, уничтожил все мечты, разбил трепет в животе на множество миллиардов кусков. Их теперь не собрать. Слишком поздно. Нужно было слушать бабочек и стараться лучше, а не опускать руки спустя неделю.       А теперь поздно — бабочек больше нет. Они были съедены тараканами за один краткий миг. Съеденные — больше не возвращаются к жизни. Что мертво — того не оживить. И снова Эйджиро заметил тягу к цитатам из каких-то книг. А еще к дождю. Теперь он любил выходить на улицу и позволять холодным каплям барабанить его по расслабленному лицу и постепенно смывать лак с волос, заставляя их мягко опускаться на плечи некой волной. Он не любил такую прическу, хотя бы потому что она не выглядела мужественно, но он не стригся лишь из-за того, что с помощью магии лака они выглядели так потрясающе. . . — Потрясающе… — выдохнул кто-то сзади однажды.       Киришима тогда обернулся и взглянул на испуганного паренька такими же испуганными глазами. — Что? — тупо спросил он. Ему было как-то стыдно, что его заметили за таким неприглядным делом, как принятие душа с помощью дождя. И не абы кто, а сам Изуку Мидория!       Для парня не ушло, с каким смущением тогда Изуку глянул на него. Да, с первой их встречи тот изменился до неузнаваемости — уверенность в глазах, в своих действиях и многое подобное — но эта милая черта, как смущение, осталась неизменной. Киришима и позабыть успел, когда последний раз видел это смущение так близко. А уж когда видел ее по отношению к себе так вообще и не вспомнит, даже если напряжёт всех тараканов. — Прости, Киришима… — Мидория неловко улыбнулся, — твои волосы… тебе идет.

И бабочки, словно зомби, восставшие из мертвых, вылезли из недр самого сердца и связали тараканов в тугой узел.

Мозг отключился от розетки. Кнопка «нажать, при чрезвычайной ситуации» была нажата. Где-то вдалеке слышится сирена. Выжившие тараканы покидают тонущее судно.

— Я люблю тебя.

Это конец. Сирена уже ревет во всю мощь, и бабочки уже не знали куда кричать.

— Я тебя тоже.       Минутная пауза. Киришима и Мидория смотрят друг другу в глаза так внимательно, будто пытаясь найти там ответы на все чертовы вопросы вселенной. Зеленоглазого уже не волнует мокрая одежда, а обладатель красных глаз уже и думать забыл о своих волосах, противно прилипающих к лицу. — Что?       Киришима неловко улыбается. — Что?       Повторяет Мидория и смеется. Нежно, трепетно, смущенно. Киришима смеется в ответ и резко обнимает свою первую любовь, крепко прижимая к себе. Его тут же обнимают в ответ.       Дождь нещадно омывает этих двоих идиотов, фигур умолчания своих светлых чувств столь долгое время, как бы наказывая. На утро у них явно поднимется температура и Айзава-сенсей устроит им такую взбучку за несоблюдение комендантского часа, за мокрую одежду, за неожиданную парную болезнь. Но разве мог Мидория не выйти следом за Киришимой, которого он случайно увидел из окна? Разве дождь остановит его любящее и страдающее от невзаимности сердце? Нет.       А ведь сам Мидория так и не понял, когда сумел влюбиться в красные глаза, волосы, острые зубы, голос и даже в шрам над правым веком. Просто влюбился и все. Наверно, после спасения Бакуго из лап «Лиги злодеев», а может раньше. Просто сны… они поселили в сердце странные ростки, которые потом выросли в большие и вкуснопахнущие цветы, что лозой обвили сердце. А после стали неимоверно душить, ведь — черт бы вас всех побрал со всеми потрохами — Киришима всегда хвостиком ходит рядом с Бакуго, не отходит от него. Больно… было невероятно больно, до тошноты, до дрожи в руках и ногах, до бессонных ночей. Ревность затуманила разум, заставляя его разрушаться изнутри.       Ванильно, глупо — и парни сами это понимают. Просто… ну, влюбились они, что с них взять!       Пока дождь все еще шел, а Изуку и Эйджиро наслаждались — мы тихонечко оставим их наедине. . .