колыбельные

мне не страшно не хуже обычного понедельника на костях моих потанцуй я спою тебе снизу лучшую колыбельную убаюкав тебя к неминуемому концу. (с) ананасова

      Тук. Тук. Тук.       Осень обволакивает Петербург облаками цветами мышиной шкурки, и дождь стучится по стеклу, будто просится зайти внутрь, только не зря же говорят, что нельзя открывать, если за дверью или окном никого нет? Вот Андрей и не открывает, несмотря на стоящий почти столбом в комнате дым, только плотнее запахивает шторы, чтобы не видеть серости. Неделю назад еще были остатки листьев на деревьях, золотистые и багряные фонарики в беспросветной депрессивной мгле, и где они сейчас? Разлетелись, упали под ноги прохожим, испачкались и побурели. Будут гнить в земле и снеге.       Мысли Андрея то путаются, и он хватается за карандаш, чтобы записать очередную идею или срифмованные строки, то, наоборот, механически чисты и понятны. Линейны, с одной переменной, без неизвестных параметров.       «Надо купить сигарет. Проверить личные сообщения. Помыть посуду. Я все еще люблю его».       Последняя мысль запускает новый калейдоскоп, заставляя Андрея заламывать руки, хвататься одновременно за губку для посуды и блокнот, с зажатой в зубах сигаретой, а потом осознавать, что искал зажигалку, потому что хотел поиграть на гитаре.       Даже самые отлаженные алгоритмы иногда выдают непредвиденные ошибки.       «Думал, что самый умный? Рациональный и логичный? Думал, что отрефлексировал это все, что тебе похуй? А вот и нет, ты жалок и противен сам для себя, и никак не можешь с этим смириться» – злорадствует внутренний голос, и Андрей гонит его от себя, а себя гонит от «вконтакте» с дурацкими переписками, где в каждом сообщении между строк сквозит его выстраданное, больное, умоляющее «пожалуйста, заметь» – и одновременно с этим «только не замечай».       Андрея затягивает эта игра-в-которую-невозможно-выиграть, он курит одну за другой, зарывается пальцами в жженные краской волосы, так, что ногти вонзаются в кожу, боль отрезвляет, давит нарастающее желание сказать все как есть, потому что проиграть и сдаться – это разные вещи. Андрей не хочет сдаваться.       Но иногда ему кажется, что все тщетно и напрасно.       Этот замкнутый круг (Андрея всегда раздражала геометрическая неточность этого выражения: во-первых, не круг – окружность, во-вторых, она всегда замкнута) никак не хотел разрываться, превращаться в кривую, но конечную линию. Все повторяется, так одинаково, что аж тошно – его, Андреев, очередной проеб, гонящий его от себя Кирилл, боль, обида, привязанность, приторно-противный вкус гнильцы – воспоминание о поцелуях, – а потом неизменное возвращение и штиль перед следующей бурей.       Андрей отправляет очередное сообщение, откидывается на спинку стула, на губах, как и на душе, – кофейная горечь. В голове всплывает образ их последней встречи, как в него врезался взгляд Кирилла, в колени врезался пол, как он вымаливал прощение, пьяный, под кайфом, трясущимися руками пытался коснуться юноши, а тот отталкивал его от себя, чуть ли не ногами, как грязную паршивую собаку.       Воспоминание отдается резкой болью, щеки вспыхивают, как от той единственной хлесткой пощечины. Никаких веществ уже несколько месяцев, алкоголь только по выходным, только прости меня, пожалуйста, милый.       Он вздыхает, опирается на стол, тянет руки к клавиатуре. Смотрит на сухой и сдержанный ответ на свое сообщение. Думает, как бы ему еще извернуться, в какую обертку спрятать свои извинения, свое сказанное не в то время и не в том месте «люблю», чтобы Кирилл заметил, чтобы не уходил от ответа. Его ломает, голова болит от сигаретного дыма, который хоть ложкой черпай, и он, искалеченный, уязвимый, вывернутый наизнанку, пишет так просто, как только может:       «я устал, понимаешь? устал держать это в себе, мне больно, мне почти физически больно от того, что я сделал, и я не знаю, что больнее – вспоминать свой поступок или твое не_прощение. прости меня. скажи хоть что-нибудь. я скучаю по тебе, по нашему общению. я все еще… люблю??? тебя»       Его мутит от никотина, серого города и собственной искренности, и Андрей распахивает окна, наплевав на мистические предрассудки, впуская внутрь капли холодного дождя и свет, похожий на молочно-тусклые глаза слепца. Идет в ванную, умывает глаза, которые щиплет дымом, потом – два пальца в рот, чтобы проблеваться кофе и отравляющей его изнутри виной и тоской.       Он возвращается в комнату, успевшую немного проветриться, с мыслью о том, что все-таки сдался. Если Кирилл еще не прочитал сообщение – его вполне можно стереть, будто и не было ничего, и всю переписку стереть и постараться забыть, как приятный сон, плавно перешедший в вязкий кошмар, не страшный, а серый, тягучий, в котором никак не получается проснуться.       Андрей подходит к монитору и тупо смотрит на конец переписки.       Кирилл 16:03       У тебя же завтра продолжение тура, так? Следующий город – как раз мой. Адрес мой ты помнишь. Приходи, поговорим. Напиши только заранее, минут за сорок хотя бы.       Тук. Тук. Тук.       Что стучит громче: его сердце или колеса поезда Санкт-Петербург – Волгоград?

***

      Квартира Кирилла нисколько не изменилась: те же старые обои, которые он клялся переклеить каждый месяц, тот же беспорядок, спрятанный за наспех вымытой посудой и вроде бы чистым полом, а проведешь пальцем по полке – там пыль. Андрей сидит на кухне, на шаткой колченогой табуретке, смотрит на тлеющую сигарету уже дольше, чем хотел бы. Тишина режет его на части, будто тупым лезвием – мучительно и медленно.       – Сидр будешь? – спрашивает Кирилл, и Андрей поднимает взгляд на него. Пытается прочитать его по глазам, по линии губ, но не может, растерялся навык за несколько месяцев. Он кивает, осторожно, ожидая какого-то подвоха, словно юноша сейчас накинется на него со словами «я так и знал, что ты алкаш, а говорил мне, что ты не пьешь, пиздабол».       Но Кирилл просто кивает и открывает две бутылки Chester’s. Садится на стул рядом, и Андрей чувствует, что еще немного – и их ноги соприкоснутся. Ежится от пробежавших по спине мурашек – от желания потрогать юношу, ощутить его реальность, свою реальность, реальность всего происходящего.       – Если холодно – могу дать кофту.       Андрей качает головой в ответ.       – О чем ты хотел поговорить? – Спрашивает он Кирилла. Каждое слово – как щелчок мышкой по квадратику в «сапере».       Тот дергает плечами, не в недоумении, а словно сбрасывая с себя невидимый колючий плащ. Молчит. Андрей решает продолжить:       – Мне… правда очень жаль, что я так поступил. И за те извинения свои мне тоже, м-м-м… неловко. Прости меня. Видишь, вот он я, перед тобой, трезвый и адекватный, – и добавляет тихо, чуть слышно, – не жду любви, прощения будет достаточно.       Кирилл закуривает. Дым обволакивает его, растворяет очертания тонких пальцев, только огонек сигареты светится в этих клубах. Андрей снова ежится, ожидая вердикта, мышцы напрягаются – в любой момент он готов сорваться с места, броситься прочь из этой квартиры. После своих слов он чувствует себя обнаженным и до ужаса уязвимым, подставляющим мягкое любящее нутро под укус, грызи сколько хочешь.       – Все хорошо, – наконец, говорит Кирилл, тянется рукой к лицу Андрея, касается щеки.       В бульварном романе написали бы, что от пальцев к скуле пробежал разряд, но никакого электричества Андрей не почувствовал – плохой из Кирилла покемон. Только нежность, горькую такую, взращиваемую месяцами разговоров и молчания, ссор и примирений, поцелуев и пощечин. Он выдыхает, по ощущениям – весь воздух из легких. Со стула перетекает на пол, опускается на колени, кладет голову на бедро Кирилла.       Вот твой паршивый пес, ластится к тебе, подставляет голову под прикосновения, что бы ты с ним ни делал – он придет к тебе снова.

***

      Кофе у Кирилла непременно с молоком, сигареты – с кнопкой, поцелуи – с сладковатой гнильцой, как помятый бочок у лежалого яблока. Андрей проводит пальцами по его обнаженной спине, очерчивает вкрапления родинок, холмики выпирающих позвонков – снова похудел, он всегда худеет после депрессивной фазы.       Один вспыльчивый и подверженный алкогольно-наркотической зависимости, другой – с биполярочкой. Это она родимая во всем виновата, в импульсивности, обидчивости, переменах настроения.       Андрей покрывает его спину поцелуями, прикусывает нежную кожу, поднимаясь выше к шее, слушает участившееся дыхание Кирилла.       Живет ли он ради этого момента, ради близости двух обнаженных тел – и лишь одной обнаженной души?       Кирилл тянется к его джинсам, лежащим на кровати рядом, снимает с них цепочку. Холодный металл соприкасается с разгоряченной коже на шее, щелкает карабин. Дыхание у Андрея прерывистое, то ли от возбуждения, то ли от легкого удушения.       Видишь, как ты привязываешь его к себе, метафорично – и физически?       Цепь натягивается, Кирилл заставляет его подняться, они оба стоят на коленях друг перед другом, их губы соприкасаются. Десять секунд – Андрей не теряет счет времени, как бы ему ни хотелось – и они отстраняются перевести дыхание. Не говорят ни слова, потому что оба и так все знают, все понимают. Мягким касанием до груди Андрей заставляет Кирилла лечь, и сам ложится на живот, кончиком языка проводит от основания члена до головки, обхватывает ее губами.       Здесь его место – в твоих ногах, верно?       Кирилл выгибается от удовольствия, стонет едва слышно, пальцы его рук зарываются в серую ткань одеяла. Андрей прерывается, чтобы посмотреть, полюбоваться, как юноша прикусывает губы, как шепчет «иди сюда» с нотками мольбы и возбужденной истомы в голосе.       Он тоже умеет мучить тебя, да?       Андрей слизывает капельки крови с губ Кирилла – соль и железо, кровавая мэри и яблоки, переплетение языков, влажная от пота кожа, стук сердец отдается в ушах. У него устают руки, и он опускается на подушку, ждет, когда Кирилл нащупает презервативы и смазку на тумбочке рядом.       Лучше бы люди придумали безопасный и безболезненный способ проникновения одной души в другую.       Каждый толчок внутри отдается болью и наслаждением, и Андрей задыхается от чувств по отдельности и их контрастности.       Он не хочет, чтобы это заканчивалось – и никак не может остановить неминуемый конец. Секс и их отношения с Кириллом – явления одной природы, сравнение мерзкое по своей непоэтичности и по своей реалистичности.       Только не торопись, пожалуйста, давай растянем это удовольствие.       Когда все заканчивается, они молча лежат рядом. Цепь стальной змеей скользит по изгибам одеяла, и ни один из них не решаются расстегнуть карабин, потому что каждый прекрасно понимает, что именно здесь, на шее Андрея, ее исконное место.       За окном протяжно воет собака, но никто ей не вторит, никто не отвечает. По кому она поет свою одинокую печальную песню? Кто оставил ее, кому она хранит свою верность?       Кирилл сонно бормочет что-то, похожее на «спокойной ночи», целует в предплечье и устраивается поудобнее на руке Андрея, а тот укутывает его одеялом, чтобы не продуло.       Засыпай. Он споет тебе самую нежную колыбельную, на какую способна собачья душа.