Не в роте, а во рту

Евлампий погладил пальцами скулу. Кровоподтёк наливался оттенками грозового неба. Правый глаз заплывал медленно, но верно. Этот дурно воспитанный солдафон засветил кулачищем, не пожалел силушку. Верно говорят, сила есть — ума не надо. Великий могучий русский язык! На каждый случай из жизни в нём найдётся мудрость. И теперь этот грубиян храпит в его постели, причём раздевшись донага, пьянь, голь кабацкая. Евлампий чуть со стыда не сгорел, когда нечаянно увидел его срамные места. А тот разделся, натурально, как у себя дома, и лёг, вынудив Лампочку, как его назвал, спать на диване. Евлампий Викторович Светлов работал в местном ПТУ преподавателем русского языка, потому что был идеалистом, верил, что можно донести до здоровенных студиозусов, сплошь собранных из гопников, двоечников, второгодников и прочих, вековые традиции и богатства родного языка. Ученики держали его за лошка, называли за глаза Лампой ещё и за рыжую шевелюру, и теорию великого и могучего изучать не стремились. Но Евлампий верил, верил, что терпение и труд всё перетрут. А без труда, как известно, не вытащишь и рыбку из пруда. Потому он не отчаивался и нёс просвещение в массы, помня, что ученье — свет, а неученье — тьма. Вот за просвещение и получил сегодня от солдафона на орехи. — Евлампий Викторович, — соседка Виктория, дебелая девица лет двадцати шести, почти ему ровесница, поймала его утром на лестнице, когда Евлампий выносил мусор, — у меня день рождения! Я вас приглашаю. Отказы не принимаются, — она стрельнула глазками и чуть повернулась, играя низким декольте. Бедный Евлампий покраснел и стушевался. Он жутко стеснялся женщин, а Виктория, кажется, задалась целью его доконать. Она безбожно флиртовала с ним, а он не знал, куда деваться. Вот и сейчас, пока он мямлил, отводя глаза, она чмокнула его в щеку, шокировав совершенно, и взяла с него обещание прийти на праздник. После чего, улыбаясь, исчезла в своей квартире. У Евлампия голова пошла кругом. «Вот свяжись с женщиной, — досадовал он. — Говорила мне мама: держись от них подальше». Теперь надо идти искать подарок для соседки. А чего хочет женщина — неизвестно. Как говорится, чего хочет женщина, того хочет чёрт. Тем не менее он оделся и вышел на променад. Встречные прохожие обращали внимание на симпатичного рыжего парня, однако одетого будто в обноски своей бабушки. Коричневая кофта на пуговицах, клетчатая рубашка в горошек, скучный галстук, что висел, как пожёванная Саакашвили тряпка. Евлампий, помня о страсти своей матушки к духам, зашёл в ближайший парфюмерный магазин и облегчил свой тощий преподавательский кошелёк на добрую тысячу рублей. Если его мама любит духи, значит, все женщины их любят. Ближе к полудню он, вооружившись купленным в подарок большим флаконом, надпись на котором гласила, что содержимое было изготовлено в самом Париже, позвонил в соседскую дверь, из-за которой доносилась громкая музыка, возгласы, крики, смех, шум, а значит, всё то, чего Евлампий избегал, ибо матушка ему всегда говорила, что там, где женщины, там и алкоголь, и проблемы. Дверь распахнулась, Виктория с белокурыми кудрями, облачённая в платье с опасно низким декольте, улыбаясь алым ртом, затащила Евлампия в прихожую, прижав необъятным бюстом к стене, а затем поволокла его в комнату, где вовсю гремело веселье. — Это Евлампий! — сообщила она и толкнула растерянного соседа на ближайший свободный стул. Он сел, прижимая к груди подарок. — Лампочка, значит, — заржал кто-то басом совсем рядом. — Тебя-то я и ждал! Евлампий возмущённо уставился на источник звука. На соседнем стуле восседал детина из тех, про кого говорят «уродился со статью богатырской». Огромный, с шарами мускулов, пудовыми кулачищами и бритыми коротким ёжиком русыми волосами. И кого-то эта гора мышц ему сильно напоминала… Вроде на одного из учеников похож. Бросив взгляд на полосатую майку, Евлампий запоздало вспомнил, что сегодня второе августа — день, когда активизируются и ведут себя агрессивно особи, подобные этому мужлану. — Точно, включенная Лампочка! — веселился детина, трогая рыжие колечки на голове Евлампия. Тот запыхтел от негодования, но не нашёлся, что ответить, да и чревато это было. — Был у меня в роте один хрен! — громко сообщил мужик всему честному обществу, перекрывая шум. За столом воцарилась тишина. Харизма рассказчика способствовала этому. — Так вот, был у меня в роте один хрен, говорю… Евлампия охватило страшное возмущение. Как можно так беспардонно коверкать великий, могучий русский язык?! — Простите! — максимально громко пискнул он. В тишине его писк был слышен великолепно, мог бы и не стараться так. Вэдэвэшник уставился на него с таким удивлением на простой грубой физиономии, будто заговорила ручная крыса, а не филолог. — Простите, но вы по непонятной мне причине искажаете слова, употребляете в корне неверную форму. Вам следовало сказать: «Был у меня во РТУ один хрен». У вас во рту был хрен, понимаете, а не в роте, это совершенно недопустимая ошибка. Запомнили? У вас во РТУ был хрен! Детина во время его горячего монолога медленно и неумолимо багровел. Тишина стала гнетущей. И в следующее мгновение Евлампий осознал себя улетевшим вверх тормашками из-за стола. Последующее он помнил урывками, хотя был трезв, как самец подёнки. Солдафон моментально превратился в Рэмбо и разметал всех, как торнадо. Визги Виктории, грохот падающих стульев, звон бьющейся посуды. Евлампий лежал, как ветошь, около стены, притворяясь частью плинтуса. Потом короткими ползками добрался до дверей и рванул к себе. Но едва он зашёл и хотел запереть за собой дверь, как по-прежнему багровый мужик с бешеными глазами ввалился за ним. Евлампий похолодел. Неужели будет бить? Однако тот оказался пьян в стельку, в дрова, как сапожник — Евлампий вспоминал различные варианты сравнений, о, великий, могучий русский язык! — прошёл в спальню, разделся и невозмутимо улегся, накрывшись любимым одеялком Евлампия. Не успел однако честный радетель за чистоту русского языка обрадоваться, что отделался малой кровью, как солдатушко откинул одеяльце и в чём мать родила прошлёпал к замершему Лампочке. — Ты чего это там болтал про хрен во рту? Ты на что это намекал? — воинственно вопросил голый богатырь, донельзя смущая Евлампия, который мужское тело видел только во влажных снах. — Я не намекал, всего лишь поправил вас, — проблеял испуганный филолог, — я же понимаю, что вам слабо взять в рот этот самый… хрен, — почти шёпотом закончил он. — Что?! Слабо, говоришь?! — свирепо завращав глазами, солдафон схватил Евлампия и потащил в спальню. Евлампий честно приготовился к смерти. Насильник кинул его тщедушную тушку на кровать, стянул с него преподавательские штанцы и доказал, что ничего ему не слабо. *** — За вэдэвэ! — орал Самохин, срывая глотку. Второго августа все шло своим чередом. Тельняшка, голубой берет и бурные возлияния у самого крупного фонтана в окружении таких же двинутых на всю голову пьяных мужиков. Алексей Самохин давным-давно уже не пил. Совсем. Иначе страдал долговременной амнезией и творил такие дела, за которые потом было мучительно стыдно. Поэтому, несмотря на свою непосредственную принадлежность к десантным войскам, даже в этот праздник он обычно ничего не пил. Но коварные сослуживцы знали один маленький самохинский недостаток — он лихо велся на «слабо». Вот и сегодня, как услышал заветные слова, так и все, прости-прощай, спокойный тихий Лёша, да здравствует бухарь Самохин! Алексей отхлебнул водки прямо из горла, а затем с размахом двинул себе бутылкой по голове и отрубился. Последнее, что он помнил — радостные лица таких же бухих товарищей. — Бля… — Алексей схватился за голову и перевернулся на бок. Черепушка трещала так, что, казалось, вот-вот лопнет. Во рту была пустыня, где по ощущениям нагадила тысяча кошек, а в памяти огроменная дыра. К тому же он был абсолютно голым! Он замер, прислушиваясь к ощущениям: зад не болел, значит, в этот раз обошлось без сюрпризов. Водился за ним такой грешок — любил Алексей худосочные мужские задницы, но по-пьяни мог подставиться и сам. Самохин скатился с кровати, кое-как принял вертикальное положение и отправился в сторону кухни. Он шел с закрытыми глазами, одной рукой опираясь о стену, второй начесывая голый зад, но вдруг наткнулся на преграду. — Что за черт? — прохрипел Самохин, ощупывая препятствие. — Стена? Откуда тут стена? С трудом разлепив глаза, он уставился на обои в мелкий цветочек. Мушки плясали перед глазами, голова закружилась, и Алексей присел на пол. Надавил на глаза, помассировал виски и снова посмотрел перед собой, словно препятствие каким-то чудесным образом могло испариться благодаря его манипуляциям. И тут до похмельной головы постепенно стало доходить: он не дома! — И где я? — Алексей осмотрелся по сторонам, аккуратно поднялся, вернулся к кровати, сдернул простыню и, завернувшись в нее, как в тогу, пошел на поиски кухни. Пить хотелось просто невыносимо. На столе стояла тарелка с пирожками, а рядом трехлитровая банка с рассолом и рюмка. — Спасибо тебе, неизвестный человек! — прошептал Самохин, махнул водки, запил все это дело рассолом и осмотрелся посвежевшим взглядом. Стильная кухня, совмещенная с гостиной, говорила о том, что живет тут, скорее всего, одинокий мужчина. Часы показывали пятнадцать ноль-ноль, хорошо, что отпуск, иначе как бы он в таком состоянии появился в части? Точно получил бы от начальства на орехи. Алексей пошел исследовать комнату, чтобы хоть приблизительно понимать, где он находится, ведь вещи его были заботливо выстираны неизвестным благодетелем и теперь сушатся на веревке в ванной, куда пришлось заглянуть ненадолго. Алексей подошел к полке, на которой стояли фото в рамках, и остолбенел. С фотографии на него смотрел предмет его желаний и фантазий. Солнечный мальчик со странным именем Евлампий. Лампочка. Преподаватель шаражки, в которой учится его непутевый брат. Как он оказался у него дома на другом конце города? И теперь, когда к Самохину пришло осознание того, где провел ночь и с кем, он всерьез обеспокоился состоянием здоровья Евлампия. Хотя, судя по тому, что Самохину оставили завтрак на столе, мальца он не обидел. И где его носит? И вообще, что вчера было? И словно вспышками воспоминания: фонтан, затем такси, затем серенады под окном Евлампия, накрытый стол… И все, больше вспомнить ничего не удалось. А нет! Вкус… странный вкус чего-то терпкого. Что за? Додумать он не успел, входная дверь тихонечко открылась и послышались осторожные шаги. Самохин притаился за углом и, когда парень вошел в комнату, тут же припер его к стене. — Что за? — нахмурил Алексей густые темные брови, разглядывая растекшийся на пол-лица бланш. — Это я тебя так? Евлампий неуверенно кивнул, и Алексей отступил на два шага назад, грозно посмотрел на солнечного мальчика и строго проговорил: — А ну рассказывай все с самого начала! Ну он и рассказал и про день рождения, и про шутку свою неудачную, и про то, как так вышло, что теперь под глазом у него синяк… — За синяк прости, Лампуль. — Самохин почесал затылок и только тогда осознал, что стоит он голый, пусть и в простыне, перед посторонним человеком! — А как я голым в твоей хате оказался? — строго, напирая. — А ну говори! — Понимаете, — замялся Евлампий, осознавая, что с ним сделает здоровенный Самохин, если узнает, ЧТО было дальше! — Вы гостей всех разогнали… Самохин слушал и краснел с каждой секундой все больше. Получается, испортил день рождения, влупив в глаз за идиотскую шутку, затем гостей разогнал, а потом еще и орать стал, что в роте у него, то есть во рту еще ни одного хрена не бывало и не будет никогда. А потом с ним злую шутку сыграла его маленькая слабость… — Я же не думал, что все будет так стремительно, — оправдывался Евлампий, заикаясь. — Слышал, конечно, но не знал наверняка, что для вэдэвэшника слово «поспорим?» послужит спусковым механизмом! Алексей замер. Его голубая мечта и влажная фантазия сбылась, а он даже и не помнил об этом… — И что, тебе понравилось? — только и смог он выдавить из себя. И сейчас от Лампочкиного ответа зависела вся самохинская жизнь. Если Евлампий натурал, то все, пошлет его, как пить дать пошлет! — Очень, — краснея, прошептал Евлампий. — Слабо повторить?