Ночной ветер

Последний глоток вина, оставшийся на самом дне, Боря выплескивает в огонь — больше пить нечего. Хотя, хватит уже, наверное. Теперь бы оглядеться, поправив очки, заметить красоту безграничных полей и высоких деревьев: хорошо вокруг, тихо, правда холодно очень — на летнюю ночь совсем непохоже. И остаётся Дюше только от костра греться. Тьма обнимает за плечи, склизкими продрогшими лапами забираясь под кофту, вынуждая Дюшу подкинуть в огонь дров — их осталось немного. Мерный треск становится громче, и невнятный скрежет гитары его не перебивает: Боря играет еле слышно, голос звучит гипнотически, убаюкивает и чарует — немного сиплый, хрипловатый. Дюша на огонь смотрит внимательно, щёку ладонью подперев: кажется, будто высокие языки пламени чёрное небо выжигают. Спокойно, как тогда, в детстве, только песни звучат уже другие — лиричнее, нежнее. Роднее. Эти песни уже часть жизни, но не потому, что другого не знают, а потому, что их, написанные ими же в сумраке алкогольном. Это память, это их жизнь. У Бори пальцы по струнам уже не попадают, аккорды звучат пискляво и некрасиво — поломано, и наслаждаться в этой симфонии можно только голосом. Или тем, насколько всё сказочно. Сознание уплывает и голова кружится, как перед обмороком. Свет огня огибает борины ключицы, лицо делает худощавым и слишком вытянутым, прячет в тени верхнюю губу. Гитара в руках его переливается, а вот струны не откликаются блеском — они давно износились, их бы поменять, да только им всё лень: в люди этот инструмент выходит разве что на такие посиделки. А дома старые гитары распиханы по углам, опираются о столы и то и дело падают — в привычку вошло ночью подскакивать от звучного шлепка древесины о древесину. Никто не встаёт поставить их назад до самого утра. Боря и вовсе просыпаться на третий раз перестал: обнимет Дюшу покрепче и спит дальше. А Дюша думает, что пора бы купить подставки, и струны на всех поменять. У этой гитары, что у Бори в руках, трещина на боку, но не от ночного падения — он точно помнит, — а из-за бориной неловкости. Он её бедром задел. Клеили потом вместе, да не слишком успешно: сами перемазались, а трещина осталась, длинная и кривая. Боря наигрывает какой-то монотонный перебор, будто считая время, и смотрит в небо, про себя пропевая текст. Губы его замирают, руки рваным движением глушат струны — Дюше сложно уследить за всеми мелкими его копошениями, разум отказывается концентрироваться. И Дюша просто улыбается. — Картошку доставать пора, — Боря откладывает гитару в сторону, куда-то за корягу, — Но я её трогать не буду — в прошлый раз камни полетели в меня. — В этот раз полетят угли. — Бог с ними. Воровато оглядевшись, Боря тянется к Дюше, касается губ очень целомудренно, трепетно, и уж окончательно убедившись, что никого рядом нет, целует глубже и подсаживается ближе. Украдкой. И сразу же, как сигнал, поблизости слышится радостный свист — наверное, ребята закончили с палатками. Вдали кукушка отсчитывает кому-то года. Из кустов, отделявших полянку от негустого леса, вылезает некто в темноте неясный, смачно выругавшись на пенёк. Боря пугается и отлетает от Дюши прочь, свалившись с коряги на землю. Смеются оба. — У меня прекрасные новости: Гребенщиков шурует с Романовым. — С чего бы это? — Боря поднимается, накинув на плечи рубашку, разминает шею, тянется к небу всем телом. — С того, что мы так решили. Кто палатки не ставит, тот и место не выбирает, — Файнштейн, лукаво улыбнувшись, хлопает Дюшу по плечу да уходит к реке. Значит, выбирает. Дюша и успевает лишь тихое спасибо прошептать, чтобы потом нахмуриться: зачем Боря запротестовал? А думать некогда — чужая ладонь прихватывает запястье. — Пойдём на речку? Ненадолго. Я немного поплаваю, и будем ложиться спать. — Там Миша. Давай завтра, хорошо? Можешь хоть в пять утра меня разбудить. — Спать? — Спать. Палатки стоят стройным рядом равнобедренных треугольников, фонарь не горит только в самой крайней, поставленной подальше от всех — Дюша знает, что покраснел, — им явно туда. Внутри, у самого входа, стоят пузатые растормошенные рюкзаки. С трудом застегнув длинную заедающую молнию, Боря садится перед Дюшей, не позволяя отвлечься, смотрит в глаза. — Что у тебя случилось? — Не понимаю, к чему была эта показушность у огня. Сказать — сказал, а зачем — не знает. Его это уже не волнует. Дурак. — Прости. Я не буду оправдываться, знаю, что виноват. — Это мысли вслух, — Дюша смеётся, растрепав себе волосы, — Ты не виноват. Всё дело в этом дне: алкоголь, жар огня и природа, запахи вокруг. — Не замечал раньше, чтобы ты так млел от свежего воздуха и вина. — Старею. Боря мягко гладит щёку, волосы заправляет за ухо и стаскивает надоедливые, но необходимые очки. Его лицо перед глазами Дюши расплывается. Ласковые руки массируют виски, и Дюша замурчал бы, если умел, да может только голову наклонить, потеревшись. — Значит, я могу тебя поцеловать и не получить по морде? — Можешь. Он тянет на себя и целует совсем не стесняясь, пытается приласкать шею, но запал быстро теряет — сил нет у обоих, и время не то. Неподходящее. Поэтому Боря шлёпает одну большую подушку и манит Дюшу ладонью. Вместо одеяла тонкий плед, а в палатке прохладно. Боря жмётся близко-близко, пытаясь будто лечь на Дюшу, дышит в шею и тихонько ворчит, этого даже и не осознавая. — Надо будет Иван-чай набрать. — Нам негде его сушить. И всё, тишина. Лишь сверчки стрекочут — вместо ответа сопение. У Бори волосы костром пахнут, от кожи несёт речной тиной. На щеках вновь щетина появляется, и целовать становится больно — с искусанными губами-то, и Дюша решает лишь обнять его в ответ за плечи. И чувствует наконец тепло.