Есть одна река...

      Вода, пронзая собой лес, лентой реки беспрестанно журчала; привычный слух это уже не улавливал. Однако, стоило вернуться, как мягкость, рождаемая звуками воды, тут же окружала со всех сторон. Это укромное место, в которое Риз убегал от всех своих проблем, дарило самый настоящий покой.       Как и сейчас — удачно пробравшись по уже заученной наизусть тропе, он, неуверенно помявшись у края лесной тени, опомнился и вступил на свет. На блеклую в огне угасающего дня траву, а после и на камушки — под подошвами они рассыпались в стороны, хрустели и шуршали едва слышно за шумом воды. Стоило прийти, как соль уходила из глаз, а сердцу становилось все также грустно, но по-иному –чувства окружали его, как перья, как мягкая перина после тяжелого, тяжелого дня.       Риз никогда не был склонен верить в волшебство — даже тогда, когда видел его своими собственными глазами. Но здесь — здесь магия, казалось, пряталась в каждом уголке: в свежем воздухе, от которого с непривычки могла закружиться голова, в камнях, в песчинках и травинках, что пробивались у берега. Даже почему-то в самом Ризе, который чувствовал себя немного легче, много обособленнее от остального мира.       Ещё не настолько далеко от поселения, чтобы считать это место диким, но и недостаточно близко, чтобы можно было назвать его людским — нет. Наверное, оно было ничейным.       Риз даже думал частенько — это место его.       Присев прямо на гальку, он неловко обнял себя одной рукой — было холодно. Тонкая, затасканная одежда не согревала, но пальцы, что легли поверх ткани, помогли почувствовать тепло. Он, не подумав, убежал из дома, даже не оделся как следует. Пока шел, даже не чувствовал холода, а потом вдруг понял, что замерз — да и солнце, съедаемое невидимым сейчас горизонтом с деревьями впереди, уже исчезало. Становилось темнее.       Риз не менее часто думал — нет, он всё же не может считать его, это место, полностью своим. Хотя бы потому что не он один здесь искал здесь покой; и сейчас он смотрел и смотрел на воду, ожидая, что, нарушив гладь, тянущуюся, как шёлковая, дрожащая от течения ткань, появится из ниоткуда она.       Она — с мокрыми, прилипшими черной густой паутиной к лицу и шее волосами, с темнотой под глазами — и, ну, улыбкой. Тоже волшебной, пусть и невозможно обычной, но последнее совсем неважно — как это бывает в воображении у таких, как Риз. У таких романтичных, глупых и тоскливо ожидающих, сидящих здесь, в лесу, снова и снова.       Где-то рядом ухнула птица, вынуждая вздрогнуть. Вода не уносила за собой печаль, но было спокойнее оставаться здесь, вспоминать. Вспоминать неверно, а так, приукрашено, размыто и неточно, ведь никогда нельзя было полагаться на собственную память — особенно притом, что Риз хорошей не отличался никогда. Но он вспоминал: и то, как друг не поделился с ним шоколадкой — невероятная жадина, предатель. И то, как в школе он так боялся из-за невыполненного домашнего задания — каждый, каждый раз, ведь так к этому сложно было привыкнуть. Как и к тому, чтобы выполнять все данные упражнения, но кто вообще так поступает? Он вспоминал, замерзая всё сильнее, как в одной хорошей книжке… « — Чувствуешь? — девочка нахмурилась, когда Риз потянулся к собственному носу — чтобы неуклюже его почесать, — Эй. Я же попросила — не убирай руку. — Прости, — он повторил её эмоцию — нахмурился тоже, но скорее не от злости, а оттого, что волновался. Тело всегда было таким неуклюжим, это никогда не оказывалось огромной проблемой, но сейчас он терялся под прямым, спокойным взглядом даже в собственных пальцах — и как же Ризу было стыдно. Он готов был поклясться, что уши у него сейчас действительно неприятно нагрелись, и Риз был рад, что она решила никак не комментировать это.       Девочка, всегда холодная, сама взяла его за руку своими пальцами-ледышками и направила к воде. Вода, не изменяя своим привычкам, просто-напросто текла, весело журча. — Ну? Вот. Она живая. Чувствуешь, понимаешь, как она…отвечает тебе? Как… Как музыка, которая не просто звучит, а умеет говорить, — рассказывала она, — Это действительно волшебно. Я долго не замечала того, что вода — Вода! — может так говорить. Но однажды, когда мне было очень, — она качнула головой, и её высыхающая челка неловко сползла, отклеилась от щеки, потянулась невероятным весом куда-то вниз, — Очень плохо, я пришла сюда. И… Она заговорила со мной. Говорит и сейчас. Ты ведь чувствуешь это? Риз?       Она, перестав держать свою голову сиротливо опущенной, круто повернулась к Ризу.       А Риз? Риз не чувствовал воду. Он даже не слышал, как она журчит. Он просто думал о том, какие у девочки холодные ладошки, и как же ему становилось грустно, когда она делала так — опускалась ногами к камням, прижимала к себе острые коленки, и говорила, говорила, выглядя так, будто вот-вот заплачет».       Как в одной хорошей книжке вычитал то, что помогло ему Справиться. Риз всегда представлял это слово важным, вот с такой вот большой буквой — потому что сложно было раньше, нелегко. Больно и страшно, но по большей части никак; а сейчас нет. Риз сам, если честно, плохо понимает, в чем именно он Справился, что и кого победил, как и когда — но оно определенно присутствовало. Просто однажды он проснулся и понял, что все хорошо. Или понял это за завтраком, пока отправлял в рот надоевшие хлопья с молоком (А ведь раньше так эти хлопья любил!). Или пока чистил зубы своей пастой для чувствительных десен. Или наконец ровным голосом просил помочь раздеться, или когда однажды разделся полностью сам. А потом оделся. А потом смог разобрать свой почерк и вообще — начал более-менее успевать за классом.       Или, может, это и правда было тогда, когда книгу он прочитал, а потом перечитал, а потом, превращая бесконечные строки в облачки пара и бегущие блестящими шариками слова, о книге рассказал.       Это было тогда, когда вечерний свет сделал весь мир — тот, что за пределами мира Риза, не считался никогда, — таинственным, свежим, пахнущим, как тяжелый мокрый песок. Тогда весь день что-то не давало ему покоя, а из дома выходить он боялся — и когда вышел и направился к воде, не мог не беспокоиться.       Но ему повезло — она была там. Наверное, она всегда была там, и Риз старался думать как можно меньше, почему.       «Риз говорил, немного сбиваясь: — Это сборник рассказов. Знаешь, я понял, что люди очень-очень много что могут сделать, но из всего этого лишь крупицы — что-то полезное, — он не собирался рассказывать, но она слушала внимательно, и наконец сухая — свесив ноги с камня, стучала по нему пятками. Иногда задевала и ногу Риза, но тот был не против. А ещё выглядела всё-таки отрешенной, будто бы частью была где-то ни здесь, ни там. Очень хотелось потрогать её и спросить — все ли хорошо? — Даже не то чтобы полезное… Хорошее, даже. То, что ты читаешь, смотришь, слушаешь, — неважно, — и понимаешь — как оно тебя зацепило. Осталось внутри, не уйдет никуда и никогда, и даже если уйдет, то все равно немного т-там внутри будет, понимаешь? — Где там? — она залезла пальцами за ухо, задвигая туда пряди густой челки. Волосы лишь сильнее спутались и, в конце концов, вернулись на место. Она сгорбилась. — Внутри. Там… В голове. В сердце, как обычно говорят. Даже, наверное, в животе, — неуверенно предположил он, опуская глаза вниз. — Везде. В тебе самой. Не бывало такого?       Она пожала плечами. Она не понимала, как не понимал Риз воду. Но она сказала: — Продолжай, пожалуйста.       И Ризу оставалось только догадываться о том, о чем она думала. — Рассказы там обычные. От одного автора, это сборник; я так и представляю, как он приходил с работы и писал это, уставший, желающий спать… — думала ли она, например, о том, как живет Риз? — Насколько желающий? — о том, что он ест на завтрак? — Очень-очень. Но спать не идущий, потому что хотелось ему что-то свое передать, наверное, и… — или о том, о чем он думает, когда засыпает? — Прости. А кем он работал? — Потому что правда, он бы рассказал. Он бы хотел, чтобы она рассказала и о себе — все это и даже больше, но она была из тех, кто не рассказывает почти ничего. Может, Риз мог бы спросить у воды, но слышать её не умел. А когда она молчала, игнорируя скромные вопросы, он чувствовал себя очень неправильно.       Но сама она вопросы задавала часто. Хоть и совсем не спрашивала прямо о Ризе. Риз, впрочем, молчать умел не очень. — А я не знаю, — Риз улыбнулся. Проверил мельком время, посмотрел на циферблат — подарок отца на прошлый день рождения. Знак, что Риз взрослый, а ещё плохая примета, насколько тот знал. Но ничего с этим, кстати, не делал, — Представим, он был, м-м, часовщиком? — А давай героем? — она была, как циферблат — тоже ничего не разобрать. Уже совсем темно, и Ризу страшно было возвращаться домой. Совсем не хотелось. — Разве это работа?.. Но, — он поймал её взгляд, все равно плохо видный. И не было вокруг снега, чтобы отразить тот редкий звездный свет, — Ну хорошо. Давай героем. Он спасал мир, приходил домой, и там спасал уже просто подростков. Буквами. Как меня, например, — Риз неловко засмеялся. Даже, скорее, зафыркал. Она, наконец, полностью повернулась к нему и положила руку себе на ногу, чтобы та перестала стучать. — И… В общем. Несмотря на усталость, писал. Потому что для него было важно донести: свои какие-то мысли, может, мысли чужие. Простые, но не такие, какие дают родители. Обычно люди сами их понимают, а мне их дали — в этой книге. Как-то так. Показать её, кстати? — Покажи! — Как я сказал, а, может, забыл сказать — в таком случае извини, — рассказы там совсем простые. Есть грустные, есть веселые, есть простенькие совсем, — он достал из школьного рюкзака книгу. В дешевой, мягкой обложке, с облегченными страничками, такие покупали за гроши у уличных торговцев, там Риз свою и приобрел. Он лучше всех знал, что дороговизна оформления и крутое издательство за спиной — совсем не главное в книгах. А еще у него просто было мало карманных денег, пусть он и подрабатывал, как мог, — Есть совсем плохие. Но я будто говорил с автором, когда читал книгу. Он рассказывал мне это все, делился, выдумывал на ходу. Все немного кривое, понимаешь, а оттого? Ну? Будто реальное, что ли, — Риз прокашлялся, наблюдая за тем, как она листала страницы. Так вдумчиво, будто в такой темноте действительно могла читать, — Но все они несколько померкли перед тем, который я нашел там, в середине. Понимаешь, ни в конце, ни в начале, даже не ровно посередке, нет, оно просто там, среди страниц, вот. Потому совсем непонятно, как это работает. Как вообще можно сложить слова, чтобы вышло так красиво, и потом не суметь сделать так потом? Казалось бы — формула есть. Буквы есть. Мысль есть. Все есть, да не цепляет. А иногда наоборот, — все говорил, говорил он. Чувствовал себя, наверное, кем-то очень умным, делясь такими простыми мыслями, но почему нет? Каких-то вещей он совсем не понимал, как ни крути. Может, понимала она. — Наверное, — медленно ответила она, — Он просто любил тот свой рассказ. Тот, что почти посередке.       Ему пора было домой. Но, сидя с ней на больших камнях, он все говорил, говорил и о самом рассказе — правда, последний перестал казаться таким сильно важным. Оказывается, она не понимала ничего тоже, но и это было неважным. Совсем неважным. — Наверное… Я не знаю. Я тоже его люблю. Ты будешь его читать? — Не знаю. А дашь? — А дам!       Риз, позабыв о том, что мерзнет, все же рассказывал — не было терпения ждать, когда она всё-таки прочитает. То была история про капитана, который…»       Риз поднялся с места. Ноги затекли, и сам он замерз так сильно, что было больно. Он вытер глаза и направился домой, волоча ноги, пока лес, будто выдохнувшись, провожал его серой, плоской темнотой. Стыло было вокруг. А дом обязательно встретит его теплом, светом и, наверное, Риз совсем, совсем не хотел такого исхода. « — Знаешь! Я передумала. — Насчет чего? — Давай лучше тот капитан будет героем. Он больше похож, правда. — Хорошо?.. А почему ты так на этом зациклилась?       Риз и тогда возвращался неохотно. И постоянно крутил у себя в голове, чувствуя, как болит несуществующая рука — далеко. Почему-то далеко. — Просто так. Просто так.       Прос-то-так.»