Кеды со звёздами

      Джонхан не любил никуда уезжать из дома. Он говорил что-то про любовь к комфорту, лень и вечную усталость. Но он врал себе и всем окружающим. Он боялся.       Боялся всего нового, что могло потревожить его спокойную устоявшуюся жизнь. Он так убедительно врал, прикрывая свой страх, что верили не только окружающие, но верил и он сам.       Не поверил только Сынчоль, как-то внезапно ворвавшийся в жизнь Джонхана, переворошив её и все чувства молодого человека. И всё бы ему нравилось (да, Боже, он был просто в восторге!), но как-то незаметно вся сумасшедшая любовь упёрлась в желание Сынчоля показать Джонхану весь чёртов мир.       Джонхан хотел любить лишь Чоля, а мир — не хотел, не нужен был ему этот мир, если у него был свой: суматошный, шумный, его родной мир, решивший всё испортить. Чтобы что? Чтобы нарисовать очередную звезду на своих старых кедах в новом городе, где раньше не был?       Джонхану не нравились другие города, не нравились кеды и даже эти чёртовы кривоватые звёзды, которые Сынчоль рисовал на крошечных пустых пространствах, высунув язык от усердия и гордости. Это всё не нравилось ужасно Джонхану. Он не хотел ничего менять. Ему нравился лишь Сынчоль. Но тому почему-то было мало Джонхана, он хотел ещё и мир.       И Сынчоль уехал.       Уехал раз, второй, третий, продолжая возвращаться, рисовать новые звёзды на старых кедах и с воодушевлением рассказывать о тех местах, где он был.       А Джонхан не мог прекратить думать о людях, которых Сынчоль встретил, которых очаровал и влюбил в себя, чтобы потом бросить и уехать дальше. Он был уверен, что все, кого встречал Сынчоль, влюблялись в него, они не могли иначе, Джонхан был уверен. Ведь если он влюбился, он, тот, кто обходил все чувства стороной, то другие не имели никаких шансов устоять. Джонхан страдал и ненавидел новые города, куда хотел поехать Сынчоль, ещё сильнее, а тот надеялся, что сможет убедить, уговорить и забрать с собой единственного, из-за кого он вот уже который раз возвращался в город, который уже видел, город, который больше не интересовал, если бы не Джонхан.       Джонхану казалось, что он один страдает, что мучается, что не может пережить очередную разлуку, что спасается, лишь впитывая все поцелуи, все объятия, чтобы потом жить на этих воспоминаниях как на единственном топливе. Но Сынчоль, улыбаясь и смеясь, прятал всю боль, что разрывала его на части оттого, что Джонхан не был готов пуститься с ним в путь. Джонхан бы, может, и хотел, но боялся. Так боялся, что готов был отпустить Сынчоля насовсем. Сынчоль чувствовал это и прятался за очередной широкой улыбкой. Он не терял надежд. Старался. Ох, старался изо всех сил.       Джонхан же продолжал жалеть себя, представляя, как легко и просто Сынчолю без него там, где он всегда и хотел быть, в дороге. Джонхан хорошо видел в своей голове, как Сынчоль улыбается не ему, как переплетает свои пальцы с чужими, как показывает чёртовы новые города не ему. Видел всё это так явно, будто уже случилось, будто уже разбило его сердце. Видел всё это, но всё равно не мог пересилить себя и изменить хоть что-то в своей жизни. Жизни, где Сынчоль всё ещё словно принадлежал кому-то другому. Не Джонхану, как тот хотел.       Однажды Сынчоль пропал.       Ну, как пропал. Уехал, как и все предыдущие разы, но почему-то не возвращался. А Джонхан, который всё время готовился к этому, понимая, что этот день обязательно настанет, оказался к этому не готов. Надеялся, видимо, надеялся, но не позволял себе верить, что он что-то да значил для Сынчоля, чтобы тот мог если не изменить свою жизнь, то хотя бы не вычёркивать из неё полностью совершенно сломленного теперь Джонхана, решившего, что он обязан это пережить.       Джонхану никогда не разбивали сердце. Даже не так, ему никто и никогда его сердце даже не волновал, абсолютно. Он прятался в четырёх стенах и верил, что так проще жить, и вот сейчас он понимал, как прав был тогда. Но чувства, с которыми его познакомил Сынчоль, казалось, стоили того, пусть и приходилось собирать себя по частям.       Джонхан не знал, как правильно залечивать душевные раны, а потому почти через месяц страданий просто решил заняться обыкновенной уборкой, словно наступила весна и нужно подготовить и всю жизнь для нового сезона, новых чувств, нового всего, в общем-то, только всё же лучше бы без чувств, этого Джонхану больше не хотелось. Он снял занавески, чтобы постирать их, намыл окна, перебрал все свои вещи, достав и те, что были спрятаны на сезон. Перекладывал их аккуратно, отвлекаясь на пересчёт мелких пуговичек, проверяя, не выбивались ли нигде нитки, которые нужно было подправить. Добравшись до обувного шкафа, Джонхан обнаружил задвинутые в дальний угол кеды, которые ему подарил Сынчоль, когда ещё верил, что сможет уговорить его уехать с ним. Сынчоль тогда заставил его нарисовать на них одну звезду, ту, что была родным городом Джонхана, он сказал, что так правильно, что у любого пути обязательно есть начало. Джонхан опустился на пол, прижимая к груди так и не ношенные кеды, и расплакался очень горько, он совсем не думал, что его путь, который даже и не начался толком, подошёл к концу.       Джонхан бросил эту бессмысленную уборку в и без того чистом доме, затолкав всё в шкаф, устроив в нём больший беспорядок, чем прежде. Достал из стирки занавески, бросив их после сушки в корзину с чистым бельём, совершенно не собираясь ничего сейчас гладить. Подошёл к окну и распахнув створки, впустил в квартиру холодный осенний воздух, тут же смешавшийся с отчаянием, пропитавшим всё вокруг. Чем сильнее замерзал Джонхан, тем, казалось ему, становилось проще пережить ледяные оковы на сердце. К тому моменту, когда солнце уже село, а он сам заледенел снаружи так же основательно, как внутри, он принял одно очень важное для себя решение, понимая, что с его исполнением совершенно нельзя тянуть, чтобы не передумать, забившись обратно в свою раковину от страха.       Джонхан закрыл окно, посмотрел ещё внимательно на город, который почему-то его не уберёг, хотя Джонхан никогда не изменял ему с другими, любил его даже, наверное. Тяжело вздохнул и немного раздражённо вернулся в коридор, опустился на колени и снова вытащил те самые кеды, совсем новые ещё, с одной звездой справа почти у носка. Чёртовы звёзды, чёртовы города, чёртов Сынчоль…       Джонхан не знал, как это делается, а того, кто принял бы решение за него, рядом не было, поэтому он достал ноутбук, открыл карту и, закрыв глаза и поводив вслепую мышкой, поставил отметку, решая, что это будет отличный вариант положиться на судьбу. Открыв глаза, увидел, что путь его лежит почти через всю страну, и как-то невесело усмехнулся, словно над ним насмехались даже карты, решившие, что если он выйдет за порог своего дома, то должен вернуться совсем не скоро. Джонхану стало почти плевать, он собирался это сделать.       Билеты до крошечной деревушки недалеко от моря купить не получилось, нужна была пересадка в городе рядом, но Джонхан лишь подумал, что две звезды вместо одной за первый же раз — это совсем неплохо. Билет был куплен на ближайший ночной рейс, чтобы не успеть засомневаться, оставив в голове лишь мысли о том, какие вещи с собой взять, кроме паспорта. Откуда-то с антресолей он вытащил старый потёртый рюкзак, сегодня только видел его, когда разбирал вещи, так бы никогда не вспомнил о его существовании. Когда он его последний раз видел до этого? В университете? В школе? Когда-то действительно давно, это он точно мог сказать. Внутрь полетело первое попавшееся, следом запихнулся ноутбук, Джонхан ещё не привык без него, он никогда не был в дороге, он не знал, как правильно. Сынчоль бы подсказал, да его нет больше рядом. А был ли? Был ли он когда-нибудь рядом? Или это всё было проездом? Остановкой по требованию, а может, по необходимости, кто теперь скажет. Никто. Кто мог сказать, тот бросил Джонхана одного, без каких-либо объяснений и инструкций на дальнейшую жизнь без него.       На улице было холодно очень, Джонхан не привык к такому холоду, дома-то тепло, дома уютно, а сейчас кутался в широкий воротник свитера, пальцы прятал в холодных карманах куртки кожаной, ну не оказалось у него чего-то более тёплого, такого, что можно надеть в конце осени и не замёрзнуть на отрезке пути дальше, чем соседний магазин. Но делать нечего. Руки холодные в карманах, пальцы на ногах подогнуты от непривычного холода — кеды всё же не лучшая обувь для конца осени. Но Джонхана сейчас ничего не могло остановить. Пусть бы даже снег или дождь пошёл, он бы упрямо шёл дальше. Его ждал автобус, море ночное да время до следующего автобуса, что утром отвезёт его на его личную отметку на карте, где он сядет и нарисует свои чёртовы звёзды. Чтоб их. Не нужны были раньше, а теперь поди ж ты, уже думал, где нарисует их.       Автобус был какой-то неудобный, как по мнению Джонхана, хотя не сильно-то он в них и разбирался, если честно. Зато почти никого. Мало кому нужно через почти всю страну добираться до портового городка ночью посреди недели. Мало кому — их буквально пять человек, не считая Джонхана. И все спят, прижимая к себе свои сумки, вдруг что, надо следить за своими вещами. А Джонхан не спит, как тут уснуть можно, когда он словно вышел за дверь прочь из своей жизни, а не просто из квартиры. Не хотел он этого никогда, не хотел совсем. А сейчас что? Сейчас сам всё это делал, никто не заставлял. Просто… просто очень хотелось понять, чем это всё лучше, чем сам Джонхан. Наверное, это не давало ему покоя… наверное, это…       Джонхан не видел никогда моря. Джонхан собирался познакомиться с ним этой же ночью, буквально через пару часов в пути. Когда автобус остановился на станции, Джонхан вместе с зевающими и совершенно сонными попутчиками вышел на улицу, кутаясь в совсем не помогающий при таком ветре свитер и куртку, не рассчитанную на такие путешествия. На море всегда такой ветер? Джонхану не понравилось, он хотел красивую картинку и море, тихонько облизывающее волнами пляж, море должно было быть успокаивающим, а оно почему-то уже было грубым, хотя Джонхан до него ещё даже не добрался. Ну кто так встречает усталых путников холодными порывами ветра? Но Джонхан не собирался идти на попятный, он вообще упрямым был, да как-то нечасто получалось проявлять свой характер. Да и кому? Никого не было. Один Джонхан.       До моря он добирался долго. Ночь, чужой город, почему-то ни одного такси на автовокзале, но был телефон и карты, показывающие, куда нужно идти. Господи, Джонхан был готов благословить все нынешние технологии, с которыми даже такой, как он, мог быть уверен в том, что не умрёт, заблудившись в грязной подворотне. Джонхан почему-то подумал, что Сынчоль бы фыркнул на этот варварский способ плыть по течению, он бы выбрал что-нибудь другое, Джонхан прям представлял, как тот закрывает глаза, раскручивается на месте и идёт туда, куда указывает его вытянутая рука, когда он остановится. А может, он шёл на запах! Джонхан верил, что Сынчоль мог и так, почему-то эта ерунда казалась вполне реальной, когда дело касалось Сынчоля, и всё сразу прекращало быть неважным или невозможным. Джонхан тяжело вздохнул. Слишком много Сынчоля для человека, в жизни которого больше Сынчоля не было.       Он нашёл море довольно быстро. Ну, относительно, конечно. Ему пришлось пройти кучу жутких не так уж и приятно пахнущих узких улочек, освещения на которых, казалось, не существовало вообще никогда. Он не боялся, у него была цель. Да и мало кто боится чего-либо, когда его сердце разбито. Джонхан этого раньше не знал, зато сейчас очень и очень хорошо прочувствовал.       Море оказалось совсем другим. Не таким, каким его представлял себе Джонхан, с песочком мягким и волнами, что шелестели нежно и убаюкивающе. Море оказалось грубым и шумным: волны крупные бились о камни и волнорезы, пугающе выделяющиеся на фоне беспокойной воды, а сам Джонхан пытался не переломать ноги, чтобы добраться по камням, чтобы потрогать море, не боясь соскользнуть, упасть, удариться и сгинуть в холодной воде. Ничто было уже не страшно. Джонхан вздохнул в очередной раз тяжело-тяжело, ругая себя за всю эту драматичность, взявшуюся из ниоткуда. Чёртов Сынчоль.       Джонхан упрямо пробирался через валуны на берегу, подсвечивая себе дорогу телефоном и боясь его уронить и разбить вовсе, но не настолько, чтобы убрать в карман. Всё казалось каким-то нереальным. Ну кто едет на море впервые в своей жизни, чтобы по камням пробираться к воде, которую толком и не видишь в полной темноте безлунной ночи. Наверное, для Джонхана это отличный вариант. Он так и чувствовал себя — пробирающимся через препятствия в полной темноте и неведении. Сейчас его жизнь выглядела как этот каменистый неосвещённый пляж.       Когда Джонхан коснулся воды, волной перекинувшейся через волнорез, за который он держался, чтобы пробраться дальше, стало немного страшно. А вот сейчас его окатит волной, он промокнет и замёрзнет без запасной одежды — не было в мыслях, что нужно брать с собой столько вещей, он никогда не думал об этом, да и кто бы думал о том, что в его первое путешествие море решит полакомиться им и облизать его, пробуя на вкус. Джонхану казалось, что, стоит морю его облизать, оно потеряет к нему интерес, ну не тот человек Джонхан, которого могло полюбить море, он уверен был в этом. Не было никого, кто бы обязательно убедил в обратном, а может, даже в шутку лизнул его в щёку, будто решив проверить своё заявление. Не было больше этой дурацкой непосредственности рядом, Джонхан лишь сам заполнял всё вокруг своими домыслами, представляя всё слишком ярко. Чёртов Сынчоль.       Море оказалось приятным. Джонхан было отдёрнул руку от ледяного касания, но потом понял, что не так оно и холодно, чуть обжигает кожу, но после так приятно на руке там, где коснулась её буйная вода. Никто не говорил Джонхану, что море может быть таким. Таким родным, что ли, очень обволакивающим все чувства. Оно шумело, билось о камни, обрызгивая Джонхана, подбиравшегося к воде всё ближе, с ног до головы. А Джонхану стало как-то так хорошо от этого, как никогда раньше. Интересно, это хотел ему показать Сынчоль? То, как дышит море? То, как всё незнакомое вдруг становится самым близким, когда ты с ним один на один? Это он хотел ему показать? Джонхану было горько, что он не спросил его ещё хотя бы раз, а просто ушёл и решил не возвращаться. Джонхан не был уверен, что согласился бы, но ему почему-то казалось, что он должен был получить такой выбор, зная, что иначе он потеряет абсолютно всё. Сынчоль же ушёл молча. Чмокнул на прощание в уголок губ, как и прежде, и ничем не выдал того, что больше не вернётся. Джонхан начал злиться. Именно сейчас, сидя на волнорезе, слушая гневное бурлящее море, подстраиваясь под него и тоже бурля внутри всеми своими чувствами. Сынчоль был не прав. Он не должен был так поступать с Джонханом. Это ведь он растревожил его жизнь, забрался в его чувства, сердце, голову, а потом просто исчез. Так нельзя поступать, Джонхан точно был в этом уверен.       Джонхан бы мог позвонить Сынчолю, да, даже посреди чёртовой ночи, когда он сидел чёрт знает где у беснующегося моря, но он не мог. Он чувствовал себя лишним, ненужным, тем, кого оставили позади. Джонхан не очень разбирался в отношениях, но он точно знал, что он не хотел бы быть тем, кто надоедает, когда его оставили в прошлом. Нет, он хотел бы надоедать, выспрашивать, может, даже умолять, но он не стал бы. Ни за что. Разве стал бы он это делать, если сейчас сидел у моря, что касалось аккуратно мысков его кед, на которых уже завтра будет две новых звезды?       Джонхан нехотя прощался с морем, когда солнце начало подниматься из-за горизонта, а он сам продрог до костей от порывов ветра, такого холодного и абсолютно недружелюбно осеннего. У него была цель. Отметка на карте. Совершенно непримечательная деревушка, которую Джонхану выбрал слепой случай, а может быть, сама судьба, он не знал, да и не хотел над этим думать. Единственное, о чём он думал, когда садился в автобус, это то, что ему интересно было, что делал Сынчоль в таких крошечных и невзрачных деревушках. Почему-то Джонхан был уверен, что тот бывал в них, дарил им полноценные звёзды на своих кедах, как и большим городам, любил их так же искренне и словно бы навсегда. Может быть, Джонхан для Сынчоля тоже был такой деревушкой? Крошечное поселение на пути к большому городу? Да, очевидно, так и было. Джонхан вздохнул в тысячный раз за всё это время, он не мог не думать, он не мог не вздыхать.       Деревушка, что встретила его, уставшего за эту бессонную ночь, оказалась шумной, так шумно не бывает в городах, которые гудят каким-то непрерывным гулом собранной воедино чужой жизни. В деревнях не так, там ты слышишь весь шум, что есть, разбирая его, понимая, чувствуя его не единым целым, а каждой отдельной историей. Джонхан улыбнулся этой мысли, он раньше никогда не думал, что деревня звучит как-то по особенному, но вот они встретились, а на лице Джонхана вместо бессонных страданий улыбка. Господи, ну кто вообще улыбается в семь утра? Сумасшедшие! Джонхан хотел рассмеяться, чувствуя себя сумасшедшим, который может смеяться в любое время. Даже в то время, когда его сердце разбито на тысячи осколков.       Джонхан улыбался, оглядываясь вокруг, искал в интернете что-нибудь, что может привлечь его внимание здесь, хоть что-нибудь, и нашёл только какой-то крошечный мемориал героям, что не пожалели своей жизни давным давно, ещё когда страна пыталась только вздохнуть как отдельное государство, а не как чья-та рабская вотчина. Джонхан гордился историей своей страны, гордился теми людьми, что положили жизнь на то, чтобы Джонхан сейчас жил той жизнью, что у него была. Но он всё равно не мог придумать никакого предлога провести возле мемориала больше пятнадцати прошедших под тягучим заунывным ветром минут. Ему было стыдно, но в то же время абсолютно совершенно точно плевать. Сынчоль вряд ли ездил по стране по местам боевой славы. Джонхан аж фыркнул от такого предположения. Нет, Сынчоль точно бы искал что-то другое. Джонхан хотел догадаться, что же это было.       Может, были какие-то кофейни или забегаловки, где можно было перекусить? Джонхан всё прилежно узнавал у интернета. Ничего такого, что могло бы привлечь внимание. Может, музеи? Отсутствовали в принципе. Может… Джонхан правда не знал, что может заинтересовать в этой деревушке кого-либо, а потому тяжело вздохнул. Опять.       Не было никакой цели теперь, он уже там, где отметка на карте решила за него его судьбу, а дальше он не планировал, считая, что это легко придёт на месте. Да только вот теперь он чувствовал себя немного обманутым тем, что место это на карте, деревушка совсем небольшая, никак не хотела его развлечь, притянуть к себе, влюбить. Ему стало так грустно, хотелось обратно на море… На самом деле хотелось в объятия Сынчоля, но он никак не мог себе в этом признаться, думать о море было как-то безопаснее.       Джонхан снова вздохнул, но уже не так обречённо, как прежде, и решил, что ему просто надо идти и знакомиться с этой деревушкой. Просто поздороваться с улицами, может, заглянуть в пару чужих окон, не для того, чтобы за кем-то понаблюдать, нет, ни в коем случае, просто познакомиться, ничего больше. Джонхан никогда раньше не позволил бы себе заглянуть в чужое окно, как можно! Но сейчас словно это был и не он вовсе, всё ему было дозволено. Да и сам он не противился этому, принимал правила игры, придуманной не им. Интересно, Сынчоль заглядывал в чужие окна? Так ли пристально, как и в душу Джонхана? А может, Джонхану просто показалось, что тот своими шоколадными глазами заглянул так глубоко, может, он просто смотрел куда-то мимо? Всякое могло быть… Или уж совсем всё плохо было там, куда заглянули чужие глаза. Джонхан опять вздохнул. Хотел бы он иметь душу покрасивее, чтобы Сынчоль, взглянув в неё, никогда бы его не бросил. Но не сложилось.       Джонхан вздохнул. Снова вздохнул. Вздохнул, дёрнул плечами и рыкнул куда-то в пустоту, кажется, напугав пару голубей. Это было сложно. Джонхан думал, что легко куда-то приехать и просто полюбить это место, его жителей, день, когда случилась эта встреча, а ещё и самого себя в придачу. С собой вот как раз желательно было б прям как-то раньше остального решать, потому что всё, что Джонхан делал, это искал изъяны в себе, чтобы понять, какой из них мог оттолкнуть Сынчоля. Или, возможно, это была совокупность их всех? Джонхан ведь точно не был ангелом.       Ветер, совсем не такой грубый, как на побережье, вдруг порывом растрепал чуть уже отросшие волосы Джонхана, который их всё время нервно заправлял за уши. Но ветер был каким-то настырным, сумасбродным, совсем не хотел оставлять Джонхана и волосы его мягкие в покое, продолжая кружиться вокруг вихрем, поднимая с земли листву, закручивая её вокруг и отчего-то, отчего Джонхан и сам не знал, он вдруг начал смеяться. Так искренне и задорно, словно это и не ветер вовсе. Может, это какой-то знак, может, не нужно было искать что-то конкретное, не нужно искать лучший кофе или фотографировать достопримечательности? Может, главное — в каждом месте просто улыбаться и чувствовать правильность момента? Может…       Джонхан не успел додумать свою мысль, когда его телефон зазвонил, а имя, высветившееся на экране, заставило в первое мгновение улыбку расплыться по лицу в искренней радости, а потом сердце болезненно сжаться. Джонхану было больно, он признавался себе в этом всё это время, но оказалось, что он преуменьшал свою боль. Звонил Сынчоль, его Сынчоль, что каким-то образом заставил Джонхана захотеть жить, а потом, даже уйдя из его жизни, вытащил из дома.       — Ты скучал по мне? — Это первое, что Джонхан спросил, даже не поздоровавшись, потому что это действительно болезненно беспокоило его, он хотел бы, чтобы нет, но он слаб, он не может отмахнуться от своих чувств.       — Не успел… — Джонхан подумал, что это слишком жестоко и вот сейчас его сердце точно расколется, но Сынчоль продолжил. — Я в больнице, Хани…       — Что? — Это даже звучало больно, совсем не хотелось верить в реальность сказанных слов.       — Я в больнице, милый… — Сынчоль звучал так, что хотелось бросить всю свою чёртову жизнь ради того, чтобы оказаться рядом. — Прошу, приезжай…       И Джонхан бросил свою первую деревушку, бросил возможность познакомиться с каждой улочкой и в своих кедах с тремя заслуженными звёздами рванул за самой главной своей звездой, спеша купить билет в какой-то очередной незнакомый город, который чуть не отобрал у него Сынчоля.       Джонхан не спал уже двое суток, не ел почти столько же, а может, даже немного больше, но это совершенно не волновало его, когда он, нервничая и дёргаясь, совсем себя извёл переживаниями, ехал в очередном автобусе, уже даже не думая, что слишком много передвижений по стране для первого раза. Сейчас, после того как Сынчоль позвонил и сказал где он, Джонхану стало плевать на всю свою прежнюю жизнь, он сорвался бы с места, даже если бы всё так же продолжал сидеть дома, оплакивая свою судьбу. Сынчоль для Джонхана был важнее его прежней пресной жизни, Сынчоль был для него морем, что нежно, но обжигающе касалось пальцев на его руках, Сынчоль был для него ветром, что трепал его волосы и заставлял улыбаться, крал его улыбку. Сынчоль был каждым городом, в котором Джонхан ни разу не был, но знал о них больше, чем кто-либо, потому что Сынчоль любил эти города, а Джонхан любил всё, что любил Сынчоль. Возможно, теперь даже себя, да, даже себя, если Сынчоль не играл с его чувствами.       Джонхан приехал в тот город в больницу к Сынчолю уже к позднему вечеру, но его почему-то пустили в палату, даже разрешили остаться внутри, и молоденькая медсестра, сонная и почти отстранённая, прикатила Джонхану стул, мимолётно обронив привычную, но не натянутую улыбку. И он бы обратил на неё больше внимания, может быть, даже хотя бы немного более искренне поблагодарил её за заботу и помощь, но он не мог. Он не мог оторвать взгляд от лежащего на больничной койке Сынчоля. Правая нога и левая рука в гипсе, трубки какие-то тянутся к аппаратам, мигающим рядом, выглядывая из-под больничной пижамы. Джонхан плакать хотел, когда смотрел на спящего молодого человека, со всеми его тенями, залегшими под глазами, с синяками, что уже желтели, пытаясь исчезнуть, понимая, что им не место на этом лице, совсем не место. Шрам над бровью и, кажется, целых восемь швов, и вот уже Джонхан сдерживал рыдания, рвущиеся наружу, прикрывая рот рукой, надеясь, что Сынчоль не проснётся именно сейчас, застав эти слёзы уродливые.       Джонхан подкатил стул ближе, сел на него и несмело коснулся своей рукой руки Сынчоля, боясь, что причинит боль какую-то, дискомфорт. Он касался кожи в заживающих ссадинах, целовал её и беззвучно плакал, осознавая, что мог потерять свою любовь на самом деле, а не как ему казалось, просто по чьему-то желанию. Все его переживания оказались такой ерундой, каждая его обида, каждый его выдуманный повод для расстройства — всё оказалось совершенно неважным. Главным оказалось то, что Сынчоль его был живой, пусть и не совсем целый сейчас, но абсолютно точно живой. Лучшего и невозможно было придумать.       Джонхан сам не заметил, как уснул, сказалось долгое отсутствие сна, усталость от переездов и все эти переживания. Он держал в своей руке пальцы Сынчоля, и так всё казалось хотя бы правильно, так сны были спокойнее, даже на этом неудобном стуле в какой-то совершенно неуютной больнице.       Проснулся Джонхан, когда солнце уже, такое редкое в это время года, заглядывало в окно палаты. Да только не оно стало причиной его пробуждения, а странная поза, в которой он оказался, не заметив этого вовремя. Сам он, застонав от дискомфорта от затёкших мышц после ночи, проведённой в неудобном кресле, хотел было выругаться, не понимая, почему его чёртова правая нога была закинута на койку рядом с Сынчолем. Но только с его губ хотели сорваться какие-то ругательства, как, чуть проморгавшись, Джонхан понял, что происходит.       Его Сынчоль, его живой и почти невредимый Сынчоль, которого он уже думал, что потерял, держал его ногу перед собой и, высунув язык от усердия, рисовал на его чёртовых кедах новую звезду невесть откуда взявшимся маркером с золотой краской. Запах краски стоял сильный, хотелось открыть окно срочно, но Джонхан застыл и просто наблюдал за происходящим, любуясь лицом, по которому безумно скучал. Сынчоль заметил, что Джонхан проснулся, только когда закончил выводить свою звезду и поднял глаза, встретившись с нежностью в глазах напротив.       — Хани…       Джонхан не дал ему сказать ничего дальше, просто выпрямился на стуле и подкатился ближе, приникая своими губами к чужим. Не было ничего правильнее этого поцелуя, пропитанного любовью и нежностью, не было ничего более правильного, чем Джонхан и Сынчоль рядом друг с другом, делившие одну жизнь на двоих, один город на двоих, одно большое чувство, в котором они растворялись.       — Мне нужна звезда за новый город, в который ты заставил меня приехать. — Джонхан отстранился, жадно вглядываясь в лицо напротив, чуть прикусывая свою губу, сдерживая улыбку и радость, что сумасшедшим вихрем кружила всё внутри него.       — Но я уже нарисовал! — чуть обиженно откликнулся Сынчоль, указывая вниз, туда, где на полу на ноге Джонхана на всё ещё почти нетронутых кедах теперь сияла золотая звезда.       — Эта звезда мне за самый главный город, который стал домом для моего сердца. — Джонхан наклонился ближе, нежно и быстро коснувшись мягких губ Сынчоля. — За тебя…