Datura

      Аллендис считает себя наркоманом.       Только вместо вколотой в вены мерзости он впрыскивает прямо в — так надёжнее — сердце дозу любви. У любви имя — Аристия — что растекается во рту толи растаявшим шоколадом, толи колдовским вином. У любви глаза — плененное солнце — живое и янтарно-вязкое. У его любви стан выкован из серебра и лунные лучи вплетены в косы.       Аристия — его серебряная леди.       Он смеётся горько, под ноги несмотря, ходит по острому краю безумия.       Это же не любовь. Ха-ха, одержимость — как есть. Так не любят, Аллен.       А ему в с ё р а в н о.       Ему без чужого имени на губах ни вдохнуть, ни выдохнуть.       У него в глазах кислота плещется — выжечь весь мир готовая, воду в яд превратить и душу чужую с шипением растворить. А девочка смеётся — будто листва на солнце!       Наивная, милая-милая, одержимо-любимая, самая желанная.       Не его. Приговор подписан, склоните голову — её отрубят из милосердия.       Но наркотик уже заменяет кровь.       И когда его отбирают начитается л о м к а.       Из бездны на свет поднимаются демоны.       Они скалятся, шипят, чешуйчатые тела свивают в смертоносные кольца, а с клыков шипя падает ядовитая кислота.       Мальчик сходит с ума. Мальчику плохо. У мальчика л о м к а.       Любовь убивает — без метафор.       Он давно уже не на краю. Он одной ногой уже в могиле черного безумия.       Ему нужна, жизненно необходима, девочка выплавленная из лунного серебра.       Он же задохнётся без неё. (уже)       У него внутри шипами листов ранят цветы-проклятья.       Ядовитый нектар разбавляет кровь, туманит воспалённый мозг.       Она приходит к нему в лунном свете и утреннем тумане. В солнечных бликах и колыхании сквозняка.       Эй, это не любовь. Это диагноз.       А он смеётся горько и ломко.       Дурман вспарывает сердце.       Ему по прежнему в с ё р а в н о.       Его милая Леди рядом. Бездна пока подождёт.