Король неожиданных вбросов

I'm wondering, are you my best friend? Feels like a river's rushing through my mind V (BTS) — Sweet Night Ma che fretta hai? Tu sai già che cosa siamo noi Marco Mergoni — Non me ne accorgo

      Я стоял около входа в метро, чуть поодаль от лестницы, чтобы не мешать людям, но все равно ловил на себе раздражённые взгляды и делал вид, что мне все равно. Вообще-то мне и вправду было без разницы, что там кто обо мне думал. У меня были проблемы важнее чьего-то мнения. Я поежился от очередного порыва ветра и посмотрел на электронное табло на здании мэрии. 18:44.       Измениться может все, кроме того, что Майк Тищенко всегда опаздывает.       Интересно, что я совсем на него не злился. Наверное, слишком сильно волновался из-за нашей встречи. Когда мы разговаривали в последний раз, мы хлестали вино из горла на выпускном. И Оникс еще был жив.       Я уверен, что Майка тоже не отпускает. И нам нужно поговорить, потому что эта история слишком затянулась, а я ведь изо всех сил стараюсь жить… да без всяких там образов действия. Просто жить.       Я снова посмотрел на часы. Прошло всего три минуты, а казалось, что вечность. Я уже хотел потянуться за телефоном, чтобы набрать Майка (вру. Я Очень Этого Не Хотел), но увидел, что очередное людское цунами поднимало его из метро.       «Ох, Рэй, только без убийств, ладно? Гороскоп обещает тебе благополучный день!» — не совсем уверенным голосом сказала мне Эрика, когда уходила на работу.       Надо постараться не расстраивать ни ее, ни гороскоп, в который я никогда не верил.       Я так лихо махнул рукой, привлекая к себе внимание, что чуть не выбил глаз мелкому школьнику. Пацан не стал выслушивать мои извинения и поспешил ретироваться, а Майк в это время подошёл ко мне и с ухмылкой сказал:       — Жесты никогда не были твоей сильной чертой, Рэй.       Он не сильно изменился. Впрочем, как и все мы. Все такой же аккуратный, как в школе; хорошо одетый, наодеколоненный так, что не хотел бы я стоять с ним рядом в душном автобусе летом. Гладко выбритый, представительный и даже слегка подкаченный. В конце одиннадцатого класса он больше напоминал велосипед, чем человека. Только теперь я понял почему. Его тело иссушила не подготовка к ЕГЭ, а тайна, которую он был вынужден скрывать от всех нас. Твоя тайна.       — А пунктуальность по-прежнему не про тебя, Майк, — сказал я, когда понял, что мы уже слишком долго разглядывали друг друга.       — Прости, что пришлось ждать, — он вздохнул, — на этот раз работа, честно. Убежал, как смог.       Мы все ещё создавали помеху на пути выходивших из метро, но ни один из нас не предлагал другому сдвинуться. Мне было трудно раскрыть рот. Судя по всему, Майк чувствовал себя не лучше. И все-таки он первым нарушил молчание:       — Я рад тебя видеть. Не подаю руки, потому что боюсь выглядеть нелепо… не уверен, что ты ее пожмёшь.       Я тут же сам протянул ему правую руку. Это ничего мне не стоило, но я тут же увидел, как глаза Майка расширились от радости и облегчения. Он с чувством пожал мне руку. Не уверен, что до этого был хоть один раз, когда обмен рукопожатиями со мной имел для кого-то такую же важность.       — Спасибо, — совершенно искренне поблагодарил меня Майк, отчего я тут же захотел убежать куда-нибудь подальше. — Можем посидеть у нас, если ты не против. Ники сегодня нет, так никто не помешает. Закажем еду, выпить, если хочешь…       — Завтра четверг, — я усмехнулся, — рабочий день. А мне ещё и в универ надо.       — Ай, да, точно, универ… — Майк закатил глаза, но вышло необидно, — я появляюсь там, только когда меня пытаются запугать отчислением. Тогда давай я что-нибудь закажу. Сейчас вечер, доставку ждать долго. У тебя есть какие-нибудь предпочтения?       Я был немного голоден, но сомневался, что смогу съесть хоть что-нибудь, поэтому неуверенно сказал, что мне все равно. Майк бегло прочертил рукой маршрут в воздухе и двинулся вперёд, на ходу заказывая что-то из грузинского ресторана. Я шёл за ним следом, изредка угукая и согласно хмыкая на его предложения.       Я думал, что будет тяжело, но не настолько же. Надо бы покурить, решил я. Это всегда разряжает обстановку.       — Давай завернем в какой-нибудь двор? — я встретил непонимание во взгляде Майка и вздохнул, — собирался курить, когда ты пришёл.       — А, — он хлопнул себя по лбу так театрально, что меня невольно пробрало дрожью. Впервые между нами проскочил призрак моего не в меру актёрствующего лучшего друга. — Да мы уже близко, давай дойдём до моего двора, там остановимся.       Я кивнул, медленно дыша и считая до десяти на всех известных мне языках попеременно. Майк поглядывал на меня, но молчал. Не знаю, кому из нас было тяжелее. Хотя под ногами вязла жидкая снежная каша, а апрель уже стучался во все календари, я совсем не чувствовал весны. В молчании с Майком я подумал, что давно не замечаю смены времён года, если речь не идёт о зиме (читать «в кедах скользко, без шапки стремно») или о лете (читать «в кедах жарко, в шапке стремно»). Весну я и вовсе ненавидел за наши с Ониксом дни рождения. (Черт. У Тины ведь тоже скоро день рождения. Придется отложить свою ненависть к весне хотя бы на сутки.)       Разговаривать с Майком о погоде показалось мне глупым. Упоминать Оникса — ну уж нет, спасибо. Хотя, понятное дело, он будет с нами все время встречи и столкнет нас лбами, как он всегда любил.       Мы оба боялись этого столкновения, но делали вид, что готовы к нему. По крайней мере, я так думал со своей стороны. Иначе я бы в жизни не написал Майку.       Мы завернули в приятный двор ярких панельных новостроек. Майк открыл ворота и пропустил меня вперед со своей обычной ухмылочкой галантного джентльмена. Я еле удержался от закатывания глаз, но все же улыбнулся. Честно говоря, кажется, я немного скучал по нему. Злость и обида захлестнули все доброе, что я когда-то к нему чувствовал.       Мы подошли к мусорке, стоявшей на отшибе цивилизации явно для бессовестных курильщиков. Я достал сигарету и протянул Майку пачку, вспомнив о временах, когда достать заветное курево могли только мы с Бардом. И тут Майк меня удивил. Потупив взгляд, как нашкодивший щенок, он сказал внезапное:       — Я бросил.       — Шутишь, что ли? — я был удивлен так, что чуть не выронил зажигалку. Майк покачал плечами:       — Семь месяцев в завязке. Или сколько там прошло с июля…       Я кивнул, мол, понял и затянулся. Мог бы и не уточнять, что с июля. Я готов был биться о заклад, что знал точную дату его подвига.       — Как дела у Громовой?       «Не знаешь, о чем спросить, спроси о его девушке», — так наставляла меня Эрика. Как будущий педагог, я должен и сам быть послушным учеником.       — Нормально. Вся в подготовке к защите. Передавала тебе большой привет. — Майк улыбнулся мне как-то уж слишком хитро, но не заставил гадать почему. — Только она уже не Громова…       Этого следовало ожидать, но я все равно очень удивился. Хотя, конечно, меньше, чем тому, что Майк бросил курить.       — Ах, ты ж…. я тебя поздравляю! — переложив сигарету в левую руку, я лихо потряс его плечо правой, — и когда? Я не знал!       — Да никто особо не знает. Мы не хотели делать из этого инфоповод. Все тихо и без видео, где мы по очереди лапаем взятое в прокат платье. Хотя моя мать страдала, конечно. Единственный сын не устроил свадьбу на триста человек…       — Ты теперь семейное разочарование? Наконец-то ты меня понимаешь! — хмыкнул я, стараясь как можно быстрее докурить. С некурящими я всегда чувствовал себя неловко. С некурящим Майком Тищенко… боже, даже звучит смешно.       — Ай, да завали, — фыркнул он, поморщившись, — уж ты точно никогда не был разочарованием семьи, умница Рэюшка с лучшими сочинениями столетия. Как тебя облизывала Мася! От одного воспоминания становится плохо …       Мария Сергеевна была моей любимой учительницей, а эти придурки срывали ей уроки, начиная с пятого класса. Меня не хватало на то, чтобы сдерживать бесящуюся троицу, а Майк в параллельном классе устраивал такие представления, что порой сам Оникс долго и драматично аплодировал ему. Противостояние двоюродных братьев было… вообще-то очень смешным. И я не такой уж святоша, потому что, кроме русского и литературы, меня мало что интересовало, поэтому на остальных уроках наше трио превращалось в квартет. Но за Марию Сергеевну до сих пор обидно.       — Пойдём?       Увлёкшись школьными флешбеками, я не заметил, как с лица Майка сошло насмешливое выражение. Он очень внимательно смотрел на меня, немного щурясь. Наверняка стал хуже видеть.       — Пошли, — кивнул я, затушив сигарету о край мусорки и роняя ее к десяткам других окурков.       Вслед за Майком я поднялся на шестой этаж и вошёл в небольшую, но очень светлую новенькую однушку, которую он снимал со своей женой (сдохнуть и не встать, ты тоже видишь это?). Очень трудно поверить в то, что мы все все-таки выросли. Майк дождался, пока я стяну кеды, и протянул мне вешалку. Глядя на нее, я постарался бессловесно выразить весь доступный мне скепсис. Майк перевёл взгляд на кожаную куртку, которую я носил с десятого класса, и признал поражение:       — Кажется, ей уже ничего не поможет…       Поражение свое или моей куртки — да кто бы его разобрал?       Я неловко прослушал короткую экскурсию по квартире («Ну, вот тут мы едим, там мы спим, там балкон, там наши шмотки, а вот ванная, мой руки, кофе будешь?»). Не сразу сообразив, что осмотр достопримечательностей закончился предложением кофе, я в шестой раз сказал «круто» и тут же понял, что облажался.       — А… да. Спасибо.       — У нас обычно только растительное молоко, но вчера я купил сливки, на всякий случай. Нормально?       Я посмотрел на Майка, и по его выражению лица было заметно, что я вылупился на него, как на пришельца.       — Да… спасибо, — повторил я и зашел в ванную, чтобы не повышать градус нашего смущения.       Он помнил, что я пью кофе со сливками. Черт, мы же не разговаривали миллиард лет.       Я посмотрелся в зеркало (блестящее так, что нам с Эрикой и не снилось в самом страшном кошмаре) и попытался пригладить торчащую сбоку прядь. Из-за нее я походил на второсортного актера, пытавшегося влиться в роль психопата без грима и специальной подготовки.       Актера. Рэй, да уймись ты, ну пожалуйста.       Это слово, чистота ванной комнаты Майка и Ники и собственные глаза заставили меня вспомнить о дне, который я хотел бы забыть окончательно, но не мог. Действительно, многое стерлось из памяти, но некоторые яркие кадры не уйдут никогда. Ненормально содрогаться от воспоминаний о своем отражении за секунду до? Определённо.       Я вышел из ванной в раздрае, со сбившимся дыханием. Майк стоял у плиты. Надо признать: он всегда выглядел куда лучше, чем я. В такой темно-зеленой рубашке я был бы пугалом, а он казался вполне себе приличным человеком.       — Ты мне никогда особо не нравился. Было время, когда я тебя ненавидел, — совершенно спокойно сказал мне этот приличный человек в темно-зеленой рубашке.       Тищенко… Ты нифига не помогаешь.       — А сейчас ты варишь для меня кофе. Ирония судьбы, — ответил я чуть суше, чем мне хотелось. Майк посмотрел на меня через плечо и улыбнулся:       — Мы уже не дети, и я научился признавать ошибки. Садись, что в дверях встал.       Я сел на один из трех черных стульев. Передо мной стоял небольшой тетрапак сливок, рядом в глубокой тарелке лежала ореховая смесь. Майк вылил первую порцию кофе в одну из синих кружек и тут же начал готовить вторую. Зорко следя за джезвой, он достал из шкафчика маленькую тарелку и поставил на середину стола.       — На случай, если захочется покурить.       — Да я даже у себя дома не курю, — возразил я, но Майк цыкнул языком.       — Черт знает, до чего мы договоримся.       Вот тут он прав, да? Я сходил в коридор за сигаретами и положил их перед собой. Потом я долго смотрел на блюдце, которое явно не создавалось для того, чтобы в него стряхивали пепел, и внезапно вспомнил сон, который приснился мне после дня рождения Барда. Мы сидели с Ониксом на чьей-то кухне, он очень вдохновлено курил.       Я бы отдал лет десять жизни, не задумываясь, чтобы вместо доставщика еды в квартиру Майка завалился повзрослевший Оникс и сказал бы, что это все один большой пранк. Но он, увы, не был Шерлоком Холмсом.       — Так где Громова, ты говоришь? — спросил я, когда Майк поставил передо мной кружку кофе и коробку с хачапури по-мегрельски. Господи, Ника, как хорошо, что ты есть. Тищенко взял один слайс своего хачапури и с удовольствием откусил. Долго и тщательно пережевывал, прежде чем ответить:       — У родителей. Она хотела с тобой встретиться, кстати.       — Почему тогда уехала?       Майк посмотрел на меня устало-устало. Будто я его достал до трясучки, но он не мог об этом сказать. Испытывая неловкость, я сделал несколько больших глотков кофе, который ярко пахнул кардамоном.       — Потому что сначала нужно поговорить нам. Ты ведь и сам это знаешь. Для чего-то же ты мне написал.       Да, он был прав. Есть расхотелось совершенно, поэтому я так и не притронулся к еде. Майк тоже отодвинул тарелку.       — Ты начнешь или я? — негромко спросил он, водя пальцем по закрытой банке пива. Пока я судорожно пытался собрать мысли в кучу, Тищенко прочистил горло. — Ну, давай я. Почему ты перестал общаться с Эмилис?       Сказать, что я охренел — ничего не сказать.       — Я не… вы что, общаетесь? — поражено спросил я. Майк таки взял еще один кусок хачапури, и мне снова захотелось его убить: разве можно так медленно жевать?       — Я бы сказал, что мы сблизились за эти годы. Осенью я ездил на тренинг в Питер, останавливался у нее. Ее брат, правда, напридумывал себе бог весть что, но…       Мозг взрывался. Майк Тищенко и Эмилис Айрих казались мне настолько несовместимыми фигурами, что я с трудом представлял их стоящими рядом. А оказывается, что они ночевали под одной крышей… Майк придирчиво изучал мое изменившееся лицо и вздохнул:       — Блин, Рэй. Если честно, ты один вел против меня войну. Остальные не сделали меня врагом всей своей жизни. Я благодарен им, особенно Лисе и Джонни, но понимаю тебя куда больше. Правда.       И Джонни… да вы там издеваетесь надо мной, что ли?       — Вы общались все это время? — только и смог спросить я, — со школы? С… того лета?       Майк кивнул:       — Сначала мы были не очень близкими друзьями, потому что… все держали дистанцию, скажем так. Но связь не теряли. Я не просил, чтобы они молчали обо мне, если вдруг ты подумал об этом.       Странно, но я ему верил. Мне казалось, что Тищенко навсегда исчерпал запасы лжи, отведенные ему судьбой.       — Ты не ответил мне.       Я почти забыл, на что должен был отвечать, а Майк явно забыл про свой кофе.       — Эми… просто у меня был очень непростой год, и я пытался во многом разобраться. До сих пор пытаюсь, как ты видишь, — с каких пор я оправдываюсь перед Майком Тищенко?! — Почему ты спрашиваешь?       Мой собеседник снова вздохнул, а я поймал себя на мысли, что как-то очень привык к нему. Будто мы не расставались почти на пять лет.       — Когда мы тусили с ней… это было в сентябре, мне казалось, что с ней что-то не в порядке. Конечно, с нами со всеми в каком-то смысле все далеко не супер, — Майк грустно усмехнулся, — но Лиса была совсем потерянная. Я боялся надавить на нее, ничего особо не спрашивал. Знаю, что у нее там только один близкий друг да брат, вот и вся компания. Тогда Эмилис и обмолвилась, что вы почти не общаетесь. Она не обвиняла тебя, нет-нет. Просто… ей было очень грустно.       Я сглотнул слюну и поморщился от неприятного ощущения в горле. Видимо, жгучий стыд решил передать мне привет через едва долеченную ангину.       — Я такое дерьмо, — против желания прошептал я, запуская пальцы в волосы и едва сдерживая желание выдрать клок, — она недавно говорила мне, что ей было сложно в прошлом году… я должен был быть с ней.       — Рэй, — немного помолчав, сказал Майк, — я тоже не собираюсь тебя обвинять. Я не в том положении. Да и Эмилис… сложно быть с ней, когда вы так далеко друг от друга. И это ее выбор. Думаю, она больше нас с тобой хотела бы все изменить. А еще думаю, что по-настоящему ее может понять только Ника. Ведь мы любим его совсем не так, как любили они.       Господи, Ника, как хорошо, что… так, стоп.       Майк странно смотрел на меня, и я не сразу понял причину этого взгляда. Но перед глазами внезапно возникла картинка, которую я бы с радостью навсегда забыл. Растрепанные рыжие волосы Ники, ее задранное джинсовое платье и почти звериный взгляд голубых глаз Оникса — не то, что я хотел увидеть, когда искал туалет.       — Ёбтвоюмать, — выпалил я тогда, тут же захлопывая дверь и с трудом переводя дух.       Мы так и не поговорили с Ониксом об этом, хотя у меня очень чесался язык спросить: «А какого хрена ты наделал, Олег?» И после я ничего не сказал Эмилис, даже когда мы проводили целые дни в разговорах об Ониксе, я не смог заставить себя признаться ей в том, что видел, как он ей изменял. Надеялся, что эта история никогда не всплывет…       — Не делай вид, что ничего не было, Рэй, — сказал Майк.       Как глупо надеяться на что-то в этой жизни.       Я не знал, что ему отвечать. Его двоюродный брат и мой лучший друг в школе переспал с девушкой, которая теперь его жена. И изменил Эмилис, которая теперь моя лучшая подруга. И еще он умер.       Что тут вообще можно ответить…       — Я никому об этом не говорил, — брякнул я, тут же захотев удариться лбом об стол. Как ни странно, Майка устроил этот странный ответ.       — Думаю, Ника была бы тебе благодарна. Я тоже ничего не сказал Эмилис. Не знаю, насколько это правильно… но в любом случае уже поздно.       Я кивнул. Если бы можно было больше не говорить ни слова, я бы с радостью воспользовался этим. Однако я знал, что мы с Тищенко уже вплотную подошли к стене, которая стояла между нами все эти годы. Сверху нее, болтая тощими ногами, сидел подросток с сиреневыми волосами. Шалтай-Болтай, почему ты выглядишь, как мой лучший друг?       — Извини, что я вообще поднял эту тему, — проговорил Майк, не поднимая на меня глаз, — я просто не знаю, как сказать то, что очень хочу. Я… сто раз придумывал речи, даже записывал их в заметки вот здесь, — он постучал ногтем по экрану своего телефона, — но сейчас все это кажется мне бессмысленным дерьмом. Я просто… не знаю, Рэй.       Я так его понимал. Несколько ночей я не спал, пытаясь понять, какого черта я добровольно ввязался в эту авантюру. И весь день, занимаясь с учениками, я тоже пытался продумать речь. Послать? Наорать? Избить? Расплакаться, обнявшись? Все это теперь действительно казалось бессмысленным дерьмом. Вообще, может ли у дерьма быть смысл?.. о чем только не подумаешь, когда закатываешь рукава толстовки до локтей.       Майк явно испугался этого внезапного действия: неужели думал, что я все-таки его изобью? — и отшатнулся назад. Однако я просто положил руки на стол, с очумевшим от страха и волнения сердцем, стучавшим одновременно в груди, под кадыком и за ушами. Татуировки еще не до конца закрыли собой мою кожу, особенно на левой руке. Майк, недоверчиво посмотрев на крупную лилию на правом предплечье, обвитую твоей немецкой надписью, хотел было отвернуться, но тут же его взгляд остекленел. В целом мои шрамы всегда вызывали одну и ту же реакцию, но я никак не мог к этому привыкнуть. Хотя носил их почти пять лет.       Честно, я так надеялся, что мне не придется ничего говорить, но Майк молчал. Только пожирал взглядом мои какие-то очень уж белые руки.       — Я несколько лет думал, как бы не убить тебя при встрече. Но однажды я думал и о другом… как ты видишь.       — Твою мать, Рома… — Майк так сильно стиснул рукой нижнюю часть лица, что я почти испугался за сохранность его челюсти.       Почему мне всегда так странно слышать свое имя?       — Это… это тогда?       Я снова кивнул. Слова просто не могли сорваться с языка, да я в ту минуту и не стремился переломить себя. Если честно, я немного наслаждался выражением лица Майка. А он был не по-детски напуган.       — Тебя поэтому не было на похоронах? — быстро спросил Тищенко, будто боялся, что передумает узнавать это. Я медленно кивнул, но понял, что на этот раз не получится отмолчаться. Буквально только что я не мог выдавить из себя ни слова, однако тут меня как прорвало.       — Мать сказала мне об этом так, что я ничего не понял. Я несколько раз переспрашивал: «Что? Что?» Она рыдала, Даша стояла рядом с ней и тоже рыдала, а я просто не мог поверить. Мир взорвался, Майк. Вот он был, вот я чего-то хотел, ждал, когда эта свинья поступит в свой долбанный театральный институт, и мы наконец-то сможем наболтаться, насмеяться и напиться. И вот его нет. А я упустил все, я не был рядом, я поверил всему, что он наплел. Я даже на миг не почувствовал, что с ним что-то не так. Злился, да, потому что никогда учеба не была ему важнее нас, но понимал. это же будущее, его мечта… А вышло так, что я ни хера не понимал. Я… двинулся в ту же секунду, как осознал это. И мне было так стыдно, что я просто…       Я не смог договорить, потому что это была еще одна картинка, которую я бы хотел забыть. Резкие кривые порезы. Кровь, темнее, чем показывают в фильмах, ослепляющий белый кафель ванной, плывущий перед глазами, собственное лицо, которое я увидел будто впервые, звон в ушах… это не то воспоминание, что я искал в гостях у Майка Тищенко. А он внезапно плакал, вжав голову в плечи, так и не отняв руки от лица.       — Прости меня, — простонал он сквозь пальцы, — прости меня, если только сможешь… если только это возможно.       Я не верил, что на самом деле делал это, но я встал (конечно же, почти уронив стул) и подошел к Майку, чтобы стиснуть его плечо. Кто тут кого должен успокаивать, я не понял?       Übrigens*, как тебе вся эта сцена?       — Невозможно. Но я устал с этим жить. Устал обходить места, где могу тебя встретить. Устал злиться и ненавидеть, — я замолчал, почувствовав во рту вкус крови. Когда я успел прокусить губу? — Да и, знаешь. В этом никогда не было смысла. Ты сделал все так, как он хотел. Он всегда поступал, как считал нужным, и мы все до сих пор это расхлебываем.       Видеть Майка плачущим было еще более странно, чем некурящим женатым другом Эми, но, кажется, я хорошо справлялся. Он поднял голову и задал внезапный вопрос:       — Ты никогда не думал, что мы могли бы быть друзьями?       Майк Тищенко, король неожиданных вбросов.       — Забей… — он вытер лицо одной из полосатых салфеток из ИКЕА, — я просто хотел сказать, что мне тоже было нелегко. Но мне действительно очень жаль, Рэй. Меньше всего я хотел быть виноватым в этом…       — Ты не виноват, — перебил его я, — и ты… ты был с ним за всех нас. Я не должен был злиться на тебя. Прости.       Это слово сорвалось против моей воли, но я не жалел. Мне действительно было жаль, потому что я прекрасно понимал его боль. Даже не так: впервые я осознал, что ему было не менее больно.       — Мне не за что тебя прощать, — глухо сказал Майк.       — Кажется… мне тоже.       Камень, глыба, обломок скалы — что-то точно упало у меня с сердца. Я не думал, что мне были нужны эти слова сильнее, чем Тищенко. Мы снова переглянулись, и я впервые отчетливо увидел в нем Оникса. Меня даже передернуло. В детстве я никогда не замечал, что они похожи. Порой мы даже забывали, что они двоюродные братья.       — Спасибо, Рэй.       Майк протянул мне руку, и я, не задумываясь, пожал ее. Это может войти в привычку, лишь бы только мы больше так не тряслись. Я сел рядом с Майком. Он наконец-то созрел открыть банку пива и жестом предложил присоединиться. Я поморщился:       — Теплое же, фу.       Майк пожал плечами и глотнул, тут же скривившись:       — Ты прав. Как моча.       Что не помешало ему в несколько глотков опустошить банку и тут же скомкать ее.       — Можно спрошу?       Честно, мне было страшно, но я согласился.       — Ты злишься на него, Рэй? Потому что я — безумно. Но больше никого не могу спросить об этом… если ты понимаешь почему.       Я не был уверен, что понимаю, но все равно кивнул. Это становилось еще одной привычкой вечера.       — Я злюсь на себя. Больше всего на свете, — сказал я, обращаясь к деревянной фигурке-белочке, стоявшей около салфетницы. Никина, не иначе. Майк всегда плевался от этих ми-ми-милых вещиц.       — Можно спросить из-за чего? — Тищенко смотрел на меня, и мне было немного неуютно от его взгляда, но только потому, что я тоже боялся расплакаться.       — Я ведь так и не стал хорошим человеком и хорошим другом. Он просил меня не быть мудаком… — теперь каждое слово давалось мне с таким трудом, будто я доставал из себя глубоко засевшие занозы, — это… последнее, о чем он меня попросил. И я не могу сказать, что я с этим справляюсь.       — С чего ты взял?       — Я ведь только недавно написал тебе, Майк.       Тищенко посмотрел на меня и улыбнулся. Как странно чувствовать себя хорошо от улыбки человека, которого убивал во снах. Я, правда, очень на него злился. С трудом верилось, что такое сильное чувство внезапно исчезло.       Ты виноват в этом, ты понимаешь?       — Но ведь ты написал, а я так и не смог. Хотя меня очень гложило, что мы так и не поговорили.       Майк Тищенко умеет удивлять: на этой патетичной ноте он потянулся к моей пачке сигарет. Я не сдержался и поднял бровь:       — Ты же бросил.       — Ну, значит, сорвался, — невесело усмехнулся Тищенко, — не против?       — Пожалуйста…       Мы закурили на его чистой светлой кухне. Как взрослые. Никого не стесняясь и не боясь провонять дымом, когда родители и так прекрасно все знали.       Как в моем сне. Только рядом со мной был не ты, а твой двоюродный брат, который страдал больше, чем я. Если два страдания вообще можно сравнить.       — Не говори Нике, что я курил, ладно? Она очень из-за этого переживает.       Я даже представить не мог, каким образом Громова-Тищенко спросила бы у меня об этом, но серьезно пообещал молчать. Майк выдохнул носом дым.       — А раньше было веселее.       — Курить?       — Да вообще всё. Тебе так не кажется?       Кажется, конечно. Все моё веселье осталось очень далеко в прошлом, я до сих пор жду его, но оно не спешит вернуться. Но я уже наговорился, поэтому лишь не вполне определенно повел плечами.       — Зато теперь у меня есть смысл, — сказал Майк, — я нашел его в Нике. Можешь закатить глаза, если хочешь, но она вытащила меня, когда я был близок к…       Его взгляд снова скользнул по моим рукам. Кажется, все-таки можно сравнивать страдания хотя бы по продолжительности. Майк был с Ониксом с первых дней болезни и до конца, он охранял его тайну лучше, чем оберегал бы собственный секрет. И его «близость к…» была более взвешенной и оттого более страшной, чем мой импульсивный поступок, который мне до сих пор не простила мама.       — Я не уверен, что нашел смысл. Но все еще пытаюсь.       Мне было неловко говорить такое и стыдно перед Эрикой, которая, конечно, не могла нас услышать. Однако в тот вечер мне хотелось говорить только правду. Майк долго смотрел на меня. Так, словно только что увидел, а не рыдал рядом со мной полчаса назад.       — Ты жив. Вот что главное.       Так. Только не плакать при Майке Тищенко. Хотя думаю, что мы еще наплачемся с ним.       — На какой фильм мы с тобой ходили вдвоем?       А что. Я тоже могу быть королем вбросов. Майк в этот момент тянулся за второй сигаретой, но остановился и недоуменно посмотрел на меня. Я говорил быстро, волнуясь и пытаясь отвлечься от слез, которые нехило так давили на грудь.       — Году в тринадцатом… парни тогда соскочили: Джонни оставили сидеть с братом, Бард не отвечал на звонки, Оникс умотал на свидание с какой-то девчонкой. Мы остались вдвоем. На что мы ходили?       — А, — Майк улыбнулся, — на «Отверженных». Мы были одни в зале, да?       — Нет, но это не мешало нам на ходу перепевать все песни. Почему мы не посмотрели, что это мюзикл?       — Потому что ты был уверен, что это очередное приключение Росомахи, Рэй…       Майк засмеялся, немного хрипло, но вполне жизнеспособно. Я с облегчением рассмеялся вместе с ним, чувствуя, что тень отходит от меня в сторону. Дышать тоже стало легче, да и мои голые руки больше не смущали никого из нас двоих.       — Давай как-нибудь пересмотрим? Мы ведь теперь стали умнее… я даже смогу рифмовать экспромтом. Немного тренировался с сестрой.       Тищенко все-таки достал новую сигарету, всем своим видом показывая, что эта точно будет последней, и закурил. Я впервые обратил внимание на его обручальное кольцо. Простенькое такое, тонкое, под стать его длинным пальцам с аккуратными ногтями. Интересно, как можно ненавязчиво сделать комплимент в этом случае?..       — Я буду очень рад, Рэй. Спасибо.       Мы ненадолго замолчали, думая каждый о своем… своем Ониксе, вероятно. Мне нужно было многое узнать у Майка, но я не был готов задавать вопросы. Я думал о письме, которое мне написал Оникс. Почему там не было ни строчки про Тищенко? Ты знал, что я буду злиться. Так почему же ты позволил мне съедать его и себя этой ненавистью? Наверное, потому что ты был всего лишь человеком. К тому же, очень уставшим. Ты не мог все просчитать и во всем быть правым. Ты часто ошибался, я знаю это, как никто другой. Да и мне нужно чаще принимать решения самому, не оглядываясь на других, даже если этот «другой» — это ты.       За последнее время я повзрослел сильнее, чем за все годы в университете, которые теперь почти не помню. Я понял это, наконец-то откусив кусок от ставшего холодным хачапури. Майк по-хозяйски засуетился, предложил подогреть пару слайсов в микроволновке, но я осадил его и заставил спокойно докурить свою несчастную сигарету. Плавленый сыр застыл, зато растаяла моя многолетняя злость, и я робко понадеялся на то, что все-таки окажусь сильнее, чем она.       Ты свел нас с Эмилис, но не предложил мне найти друга в Майке Тищенко. Пожалуй, я предложу это сам себе. Не факт, что мы все-таки не подеремся, но, кажется, мы друг другу… нужны? Потому что даже нашедший смысл может быть очень одиноким. А уж я-то знаю толк в одиночестве: много лет я был способен разговаривать только с тобой, небесное светило. Челкастый ты мудила.       Извини, просто мне нужно практиковаться в рифмовке. Не всегда выходит удачно. 12.12.19–20.03.20