Vermilion

Мягкие стены больничной палатой слепили своей белизной. Давно ли я здесь? Я уже и не помню. Помню, как окровавленными руками я поднес к уху телефонную трубку. Голос дрожал, я сумел выдавить из себя всего три слова. «Я убил их». После этого меня забрали. Сначала полиция, потом изолятор. Меня допрашивали днями и ночами. Издевались, выбивали показания. Но даже если бы я хотел, я не мог им сказать, что произошло той ночью. Ничего не помню, словно память окутала черная непроглядная пелена. Затем суд. До меня дошли слухи, что это был самый громкий процесс последнего десятилетия. Якобы какой-то ненормальный вырезал всю свою семью. Смешно даже подумать, что это сделал я. Я невиновен, Невиновен, слышите? В итоге меня признали невменяемым. Больным. Сумасшедшим. И отправили на принудительное лечение в психиатрическую больницу. Когда двое санитаров надели на меня смирительную рубашку и затолкали мое исхудавшее побледневшее тело в машину, я услышал их злорадные смешки. Так я и оказался заточенным в тюрьме без решеток. Только знакомые стены больничного изолятора и заляпанная, когда-то белая, одежда. Я не сумасшедший. Нет-нет-нет. Если бы не Он, я бы давно свихнулся в этом ужасном месте, в котором меня каждый день пичкали лекарствами. Казалось, Он поселился где-то глубоко в моем теле, испытав мои страдания и боль. По ночам, когда в моей «камере» было до звона в ушах тихо, Он появлялся ниоткуда. Развязав мои кровоточащие руки, он садился в угол. Я не мог разглядеть Его лица. Я никогда не слышал Его голоса. Но я видел Его пронзительно-голубые глаза. Они так ярко светились в темноте, которая, казалось, сгущалась над ним. Он наблюдал за мной, за каждым моим даже самым неуловимым движением. Иногда я слышал, как бьется Его сердце. Так редко. И так спокойно. Под звуки Его сердцебиения, я засыпал, а когда просыпался от глубокого, но такого тревожного сна, мои руки снова были связаны. Будто я выдумал Его. Я бы сделал что угодно, чтобы заполучить Его. Однажды, когда Он снова пришел ко мне и освободил мои руки, я попытался дотронуться до Него. Но Он так резко увернулся от моей руки и так тихо, словно не наступая на пол, отошел подальше. Почему Он не сел снова в свой угол, как он это делал столько ночей подряд? Почему Он не может подойти ближе? Почему он не дает прикоснуться к нему? Почему? Почему? Почему?! Я хочу сказать Ему кое-что очень важное. Ведь Он мое спасение. Моя недосягаемая мечта. Он так близко и так невыносимо далеко. Пытаясь выдавить из себя хоть слово, из моей груди вырывались лишь рваные хрипы. Может, я и вовсе забыл, как разговаривать? Но я должен, должен сказать хоть что-то. Должен дотронуться до Него. Вдруг Он всего лишь миф, а я и вправду сумасшедший? Мне нужно узнать, нужно еще одно маленькое доказательство. Собрав последние остатки сил, я подполз к Нему, обняв за колени. Зажмурившись, я обвил измученными руками Его ноги. Но я ничего не почувствовал. Не было столь необходимого тепла чужого тела. Изодранными пальцами я нащупал лишь собственные осунувшиеся плечи. Этого не может быть. Он ненастоящий. Ненастоящий. Ненастоящий. Я не хочу так. Я не хочу быть таким. Я не хочу, слышите?! Я кричу наяву или все это снова в моей голове? Нет. Нет, я не позволю этому чувству овладеть мной. Ни за что. Собрав осколки своего расщепленного разума, я все вспомнил. Как я зарубил топором отца и мать. Как исполосовал все тело старшего брата. Как внутренние органы вывалились из его живота. Вроде, в тот момент он еще был жив. Как взял подушку и накрыл ей лицо младшей сестренки. Ее ручки и ножки дрожали, пока я душил ее. Я больше не хочу так жить. Существовать. Просто быть. Откинувшись на спину, я снова увидел Его. Он вцепился в мое горло, разрывая плоть в клочья. Задыхаясь от собственной крови, из последних сил я поднял руку, дотронувшись до Его щеки. Давясь багряной жидкостью, я смог лишь прошептать: - Т-еб-бя… н-не-т…