Поговорите со мной о книгах.

— Вы снова решили меня навестить, Сударь? И не надоедает?... — Писатель скосил глаза на фигуру, что вышла из тени и тихо рассмеялся. Свеча на минуту мигнула и осветила всего Гостя полностью. Смех отражался заполошенными воробьями от стен маленького жилища Писателя. Безликий Гость расправил рукава своего блеклого хаори и тепло улыбнулся. Не взирая на отсутвие очертаний лица Гостя, Писателю стало на градус теплее. — К сожалению... — Призрак изменил теплую улыбку на виноватую, и теперь губы растягивались иначе. Словно неумелый художник парой мазков очертил чужие уста, да так и оставил. Писатель сжал своё перо до хруста и аккуратно отложил в сторону — на подставку. Руки сами собой сцепились в замок и эта конструкция подпёрла аккуратный, острый подбородок. Цепкие зелёные глаза смотрели с настороженностью кошки, которой предлагают сомнительное угощение. — Зачем Вы приходите? — писатель наконец-то решился задать такой важный и волнительный вопрос. И вправду, зачем призраку навещать неумёху-писателя чуть ли не каждый месяц? Неужели он такого достоин? Раб Музы признавал, что ужасно пишет детективные романы. Некоторые сразу после написания отправляются в окно, на радость дворовым мальчишкам, которые делают из листов самолётики и разжигают костры. Безликий повёл острым плечом, словно ему было холодно, и присел на быльцу стоящего рядом с дубовым столом старого пыльного кресла. Японское одеяние подходило несколько угловатой фигуре как никому другому, довершая таинственный образ его... Посетителя. Призрак не то, чтобы был неожиданным гостем, но желанным. Ведь именно в его присутствии приходило такое желанное вдохновение. Как только Гость появлялся из тени в комнате, то сразу хотелось налюбоваться им, будто невиданной доселе, но до ужаса прекрасной, картиной, и сразу же схватить перо и писа́ть. Строчить строчку за строчкой, предложение за предложением, слово за словом — пока Гость не исчезнет в предрассветной дымке с воплями петухов, которых, собственно, в Лондоне не найти. Тем более, в центре кипящего жизнью города. Но сейчас Писатель не хочет этого делать. Сейчас он хочет расспросить Посетителя о его пристрастиях, о причинах появления, о его... Жизни. И смерти. Как бы иронично это не было. И он понимает, что Гость видит все его желания. Читает его, Писателя, что должен быть закрытым, как открытую книгу, как бы странно это не звучало. Весь образ Гостя — идеальный. Словно он только из Японии. И, вместе с тем, он был bizarre¹ (прим.автор: странный). Неосязаемый телом, сквозь его руки можно было рассмотреть стену, перед которой стоит Безликий, а одежда, похоже, не позволяла вот так вот бессовестно рассматривать и стены ,и его самого. Говорят, что призраки ходят в том одеянии, в котором их застала Смерть. Если это так, стоит ли поискать в похоронных бюро разной степени обеспеченности тело этого мужчины и захоронить? Может, поэтому Гость и приходит к Писателю? Попросить об этом одолжении? Но... Но если он его выполнит, Безликий исчезнет... Ведь так? — Не исчезну. Это раз. Моё тело давно уже съела свора бездомных собак. Это два. И кости́ не осталось, — подал голос Гость. Его слегка смешили размышления, отражающиеся на мимике творца. Невербальные знаки тревоги всё время посылал в сторону Гостя Писатель. Он развернулся к сидящему на кресле Призраку, снова тщетно стараясь разглядеть лицо сквозь завесу тёмно-тёмно серого. Лицо Посетителя закрывала эта дымка. Нет, это не пар. Было скорее ощущение, что какой-то неумелый писатель разлил баночку чернил, и они растворились в белом оттенке кожи Гостя. Черты тонкого невероятно красивого лица проглядывали сквозь завесу, но их Писатель видел как бы отдельно. Отдельно острый, аккуратный нос; тонкие, словно их там почти и нет нежно-кораловые губы; глубокие глаза непонятно какого цвета и морщинки-переживания в их уголках. Волосы Посетителя были угольно чёрными, кудрявыми. Они струились по плечам непослушным водопадом, обрамляли хрупкие плечи и спускались за спину. Его Посетитель никогда не собирал их в хвост (хотя он не уверен, могут ли призраки что-то делать со своим внешним видом). — А... Как Вы узнали, о чём я думаю? — неуверенно спросил Писатель. В присутствии этого существа тени сгущались, а воздух приобретал странные отголоски эмоций. Страх, отчаяние, смущение. И что-то ещё. Что-то, что заставляло доверять этому призраку. Давало надежду, что он не один. Что призрак останется ещё на день. На один единственный день. Не исчезнет с пробуждением солнца. Но об этом Писатель только мечтать может. — О, это легко, — доверительно сообщил Гость. — Достаточно понаблюдать за Вами и впитать-запомнить оттенки настроения, что отражаются на Вашем лице. Гость не скрывал слегка хитрой, но доброй, усмешки, что делала лицо за завесой серого ещё красивее. У Писателя не осталось сомнений, что если бы этот призрак был жив, его тотемным животным стал бы лис. — Вы так умело меня читаете, — с некой горечью сказал Писатель, — Мне неловко, что Вы выбрали меня объектом своих наблюдений. Его собеседник тихо рассмеялся при этом слегка приподнимая точёный подбородок к изборождённому трещинками потолку. — Отнюдь. Красота в простом, — Гость, словно по привычке, провёл ладонью по пучинам волос, откидывая с высокого лба кучерявые пряди. — Самое главное — наблюдать. Не видеть, а именно наблюдать, — уточнил свой ответ призрак, одновременно со словами выписывая хлёсткими кистями и изящно длинными, словно у женщины, пальцами странные письмена в воздухе. Он явно подражал кому-то из своего прошлого. — Кем же Вы являлись, раз имеете представление о умении наблюдать и настоящей красоте? — обладатель буро зелёных, с примесью жёлтого, глаз, как можно непринуждённее откинулся на спинку стула, перед этим замечая, как сильно напряжён. Загадочная улыбка сменила лисью усмешку, и Гость провёл пальцем по губам. — Неужели это столь важно? — смешок. — Конечно, — хмурость на устах. И тишина... — Я был художником... В комнате настало неуютное затишье, и по спине писателя пробежались мурашки. Нити слов натянулись меж ними тонкими струнами. Казалось, пошевелишься — заденешь одну. И всё. Исчезнет и призрак, и очарование его темновато серого образа. Гость явно ожидал реакции от своего собеседника. — Художником?... — Писатель поднял глаза на теперь уже серьёзного призрака. — Теперь я понимаю, почему Вы так детально умеете описывать природу и лица, — Он не сдержал вздоха и слегка повернул наклонившуюся голову в право — отводя очи и скрывая горечь. Он то не умел так хорошо пользоваться словами, и говорил фактами. Он не читал в детстве книжек — их попросту не было. Не кому было подарить ему хотя бы основное образование, и всё нужное для писателя он доучивал в свои восемнадцать — когда его, как щенка, подобрала обеспеченная дама, которой нужен был верный и простой человек. Она то и обучила его всему. А потом дала парочку заданий и отпустила. Писатель так и не понял — почему. Именно это "почему?" сейчас смешалось с другим. Билось о корки сознания, вертелось жуком на языке, бурлило в животе и сосало под ложечкой. Почему о н помогает Ему? — ...Почему?... — шёпотом, еле слышно. Губы едва шевельнулись, а глаза в немом вопросе снова вернулись к собеседнику. — Я захотел, — спокойно и тихо. Подражая стилю разговора собеседника, но показывая, что о н услышал. — Одного хотения мало... — громче. Уголки губ дёрнулись, ресницы дрогнули. Едва видным сполохом взметнулись руки на стол. Пальцы в беспокойстве затарабанили по поверхности. Меж ними повисло тонкое "Не верю". — Напишите обо мне. Тогда я буду свободен, — теперь шёпотом говорил Художник. Теперь глаза в немой мольбе передались Гостю. И тлели. Тлели два уголька надеждой и решимостью. Писатель сглотнул. Кадык нервно дёрнулся под почти белой кожей. Он слишком много сидит в заперти. — Вы не того выбрали. Я ужасный писатель. Вы и сами видели, что выводят мои руки, — подбородок пополз вверх и теперь Писатель рассматривал потрескавшуюся штукатурку на потолке. Но вот, глаза затуманилось и щёки обожгло чем-то горячим. Творец прикоснулся кончиками мазолистых пальцев к краю века и проследил путь чего-то непонятного до самого подбородка. Пальцы оказались влажными после этого, и Он недоумевающе рассматривал влагу. Что это? — Слёзы... — дал ответ Призрак. — Зачем?. — Нужно. Писатель глянул на своего собеседника. Он знал, что такое слёзы. Он видел, как рыдают за своей прошлой жизнью в подворотне женщины. Как плачут дети из-за боли. Он же — никогда. Просто не понимал — зачем рыдать о том, чего ты не знал или чего лишился. — Но... Почему? — Писатель поднялся из-за стола и приблизился к Гостю осторожными шагами, будто мог пропустить такой желанный ответ. — Не знаю... — Художник склонил голову к плечу на манер совы. — Люди плачут, если им больно. Если им страшно. Если они радуются. Или же печалятся. Писатель сводит ивовые веточки-брови и подходит ближе. Меж ними расстояние в пол шага, и Писатель смотрит в чужой омут, обыскивая на наличие лжи. Но нет. Там только доверительные мазки улыбки, синева глубоких глаз, острые скулы-скалы и пушистые чернильные прядки — тонкие виноградные лозы. что обрамляют лицо. — Если я плачу о Вас, сударь? Чужое удивление выписывается в ультрамариновых очах яркой кляксой. — Тогда я не имею права Вас покинуть. Но... Я устал. Я больше не могу скитаться по городу одинокой тенью, в ожидании следующей даты, когда смогу навестить Вас. — Художник выдохнул и опустил голову, рассматривая свои покусанные почти до крови костяшки. Скорее всего, они остались из прошлой ж и з н и. — Я не смогу о Вас написать. Прошу... Избавьте меня от этой участи. Я страшусь, что разочарую Вас, — Писатель заламывает руки, поджимает губы, соединяя их в тонкий темновато коралловый росчерк на лице, и беспокойно жмурится. Чужая кисть разрезает воздух не хуже ножа, но беззвучно. Пальцы ложаться меж тонких бровей, выпрямляя образовавшуюся складку. — Вам не к лицу хмурость, друг, — улыбается Художник. — У Вас всё получится. Вы можете написать любой рассказ с моим участием, всё равно моё прошлое уже не важно́. Автор поднимает робкий взор на туманное лицо. — Я... Напишу. Лишь бы Вы были счастливы. — Это не принесёт мне счастья как такового. Это даст мне одну ма-а-аленькую возможность, — Художник свёл указательный и большой пальцы в щелочку и зажмурил один глаз, показывая, насколько маленькую.

***

Автор писа́л. Предложение за предложением — на листах проступали буквы, что складывались в слова. Роман была о невероятно умном детективе, что приехал из Японии в Англию за интересными делами. Призрак не появлялся с месяц, и Писатель умаялся от ожидания. За это время роман переписывался три раза и, когда уже Автор был готов выкинуть его в окно, Художник всё же появился. Вновь из тени на стене вышел, как царь. Почитал несколько глав и улыбнулся. — Ваша рукопись интереснее всех, что я когда либо читал. Я польщён, смущён, и почти испуган тем, как Вы красочно описали и меня, и мир, — говоря это, художник положил полупрозрачную ладонь на плечо Автору. Писатель пробила дрожь, но он поспешил усмирить организм. От чужих пальцев веяло холодом. — Вы сейчас... Уходите? — Автор взглянул на завесу, рассматривая отпечаток печали на красивом лице. — Мне придётся. — Мы ещё увидимся?... — ...Обещаю. Призрак отошёл на несколько шагов от человека и развернулся к стене. — Стой!, — вскрикнул Автор и схватил существо за рукав хаори. Кадык нервно дёрнулся, а глаза лихорадочно сверкали. — М? — Призрак был удивлен таким поворотом событий. — Я бы хотел обсудить с тобой этот роман, — Автор стукнул пальцев по лежащей на быльце кресла рукописи. — Поговори о мной о книгах, молю, — руки судорожно сжались, комкая ткань одеяния. Призрак на секунду позволил себе округлить глаза. А после, тихо рассмеялся, так же мягко, как и всегда, но сейчас даже лучше. — Когда напишешь идеальный детектив — само собой, — Художник прижал палец к губам, хитро улыбаясь. А после, резко шагнул вперёд, растворяясь в тени и оставляя писателю только воспоминания о всём, что было, и призрачную надежду, что всё ещё будет.

***

Полгода пролетели, словно пожухлый лист на ветру. Роман имел невероятный успех и от Писателя все захотели продолжение истории о герое. Но Автор не знал, что написать. История окончилась вместе с уходом его вдохновения, что было заключено в призраке. И вот, в один тёплый июньский день, за дверью раздался стук. Лаконичный и тихий. Человек за дверью едва касался костяшками пальцев дерева. Автор взъерошил и без этого запутанные соломенные волосы и схватился за ручку двери, оттягивая её на себя. И застыл соляным изваянием. Перед ним стоял е г о Призрак. Но... Уже не Призрак, как бы тавтологично это не звучало. Мужчина усмехался так по родному. Автору показалось, что повеяло западным ветром. Стоял перед ним и держал в руках роман вместе с газетой. — Я слышал, Вам нужно проиллюстрировать Вашу рукопись, сударь. Художник протянул папку с рисунками, при этом изменив усмешку на ласковую улыбку. — Поговорите со мной о книгах.

Я оставлю этот вечер, В своей памяти навечно. Не посмею я отдать, Нашу тишь и благодать. Ты моё воспоминание, Вместе с тем, и наказание. Сохраню навеки я, Очи, полные огня, Гибкость кистей, глас тягучий, О, молю тебя, не мучай! Мои нервы, мои очи, Уходи, коль так ты хочешь