Сенджуро - хороший мальчик

Однажды Кёджуро все-таки ловит своего младшего брата с поличным; ну как ловит, замирает у двери, когда слышит шумный всхлип за тонким сёдзи, разделяющим их. Он сначала думает, что Сенджуро чем-то расстроен, уже открывает рот, чтобы спросить, что же такого случилось, но замолкает. — Кё-кёджуро, — и тихий стон сопровождает приглушенный голос. Можно сказать, что именно в этот момент Ренгоку понимает выражение – “Съел язык”. Но что его больше удивляет, так это то, что он не может элементарно двинуться с места. Сердце заводится в кипящем волнении, пока сам Кёджуро зажимает себе рот ладонью, чтобы, не дай сатана, слишком громкий вздох не сорвался с губ. Он жадно вслушивается в звуки, ощущая себя нарушителем и вором, думая о том, как же это так. Как так вышло, что его любимый младший брат пошло фантазирует о нем же ночами. А ведь это не первая ночь, понимает блондин, когда до ушей достигает рваное дыхание и шорох одеяла. И не последняя, сообщает что-то внутри. Что-то, чему Ренгоку еще не осмеливается дать имя. Что еще сильно удивляет Кёджуро, так это невообразимый ответ его собственного тела – заливаемая горячим, тяжесть в паху. Он в изумлении выгибает брови домиком и закусывает указательный палец, дабы ни единый шум не выдал его, мысленно норовясь страшно пристыдить самого себя. Это ведь неправильно, верно? Должно быть просто возбуждение молодого организма на характерные звуки. Конкретно не на своего милого_и_невинного брата, так ведь? Боги, ответьте, что именно так! — Прости, брат… — едва слышно раздается из комнаты, и это подталкивает старшего Ренгоку поскорей скрыться в своих покоях. Он отчаянно старается успокоиться, выровнять дыхание и не касаться своего возбуждения, потому что его не_должно_быть в помине. Это какая-то ошибка. И в этом старании он мучает себя духовно и физически: игнорирует позывы и думает, много думает. А сам-то стал бы? Да сам-то стал. Стал бы стоять в коридоре и грязно дрочить, пока свой же собственный братишка наяривает на тебя, делать все, чтобы удовлетворить тотальную потребность. Ибо иначе бы ты оказался в состоянии тотальной болезни, тотального обладания, но Кёджуро не в том положении, чтобы так поступать. Его больше заботит, как теперь выбраться из цепких лап недавних воспоминаний. Конечно, он сделает вид, как будто бы ничего и никогда не было. Все должно быть, как и было до вскрытого маленького секрета Сенджуро. Но единственный тихий стон уперто не желает уходить, витая вокруг колким напоминанием истинной порочности столпа. Это доводит до ручки, до белого каления, до грешных мыслей, а что если. А что, если он зайдет к младшему? Конечно же ясно даст понять, что так нельзя, не дело это на братьев дрочить, похмурится своими большими грозными бровями, помашет указательным пальчиком, как строгий дядя, и пристыдит. Но кого он обманывает, ему самому нужен строгий дядя, машущий перед лицом горящим знаком «stop». Так проходит несколько дней. Несколько мучительных для Кёджуро дней, где младший ярко улыбается, говорит обо всем с распахнутыми восторженными глазами, как будто бы намеренно издевается над своим братом и языком жестов говорит – “ах ты грязный извращенец”. А Ренгоку и сам начинает в это верить, потому что мельком думает, как кривятся тонкие губы Сенджуро и заламываются его брови от стонов; и сильно мотает головой, хочет стукнуть по ней кулаком, чтобы точно выбить всю эту блядскую дурь. Нельзя ведь так, жизнь, показывать невозможно вкусную конфетку и запретить её есть, а хочется. Очень хочется, жизнь, ты не можешь даже представить. На четвертый день старший сдается, партизаном выходит из комнаты тихой ночью и встает напротив сёдзи так же, как и тогда, только там – сопение. Парень стоит долго, тщательно взвешивает свои решения. Только поговорить, втолковывает он сам себе и тому темному нечто в уголке своего сознания, что жаждет близости. Но все думы стремятся обрушиться о тяжелый вздох брата; и снова шорох. Тихое мычание привлекает к себе внимание и сомнения, что до этого взывали голосом разума к рассудительности, перестают донимать. Сейчас переубедить самого себя кажется бесполезным. — Сенджуро? — глухо произносит в относительную тишину мужчина, когда отодвигает сёдзи и ступает в комнату. Кажется, будто даже воздух замер в ожидании дальнейших действий, потому что младший не смеет двинуться, парализованный испугом, а старший забывает весь свой заранее придуманный план действий. Но каждый чего-то ждет. Подсказки? Знака свыше? Первым не выдерживает Кёджуро, он тяжело выдыхает и, задвинув за собой сёдзи, садится рядом с футоном, усиленно хмурясь; если бы не хотел напугать малого, то отрезвляюще бил себя по щекам. — Сенджуро, — уже твёрже повторяет Ренгоку и замечает, как тот невольником дергается под большим одеялом. Если прислушаться, то можно услышать, как маленькое сердце норовит пробить грудную клетку и покинуть хозяина. От этого улыбка расплывается на губах столпа вместе с пониманием, что очень сложно укорить этого невинного в своем существе мальчика, даже если тот имеет не такие уж и невинные на него планы. — Не бойся, пожалуйста, я не буду тебя ругать. Тьма может многое скрыть, как и сейчас она скрывает невозможно красное лицо, выглянувшее из убежища, за что Сенджуро ей сильно благодарен. Невероятно стыдно и страшно попасться брату на глаза за ночной дрочкой. А в голове нет ничего кроме громкого воя с попытками подобрать нужные слова для худых аргументов в свою пользу. Но проблема в том, что нет никаких аргументов перед человеком, на которого у тебя встает; особенно, если это твой брат. — Брат… — робко начинает он и всхлипывает перед тем, как расплакаться от жгучего стыда. — Я не… — Тшшш, — перебивает его старший Ренгоку и спешит крепко обнять паренька, успокаивающе провести ладонью по волосам и мазнуть губами по лбу; совсем не в выгоду своему разуму; и совершенно внезапно для них обоих выдает. — Хочешь, я тебя поцелую? Удивление вкупе с недоумением захватывает братьев – один не может понять, зачем это сказал, а второй просто на просто забывает, как дышать. Конечно, он хочет. Очень хочет. А вы бы не хотели? Не хотели, чтобы горячо любимый человек наконец поцеловал вас? Сенджуро энергично кивает, сглатывая образовавшийся от непрекращающихся слез ком, боится сказать вслух, потому что это выше его сил. Но у столпа другое мнение на этот счет. — Скажи это, — властно добавляет Ренгоку, устраивая ладонь на чужом плече и несильно сжимая. Что-то переклинивает у него внутри, распространяя темные желания в голове так незаметно, что можно подумать, они его собственные. А ведь это так и есть. Ночь – время открытий. И вот Сенджуро открывает для себя, что ему жутко нравится этот необычный тон голоса его брата. — Я… — ему нужно время, чтобы взять себя в руки. — Я хочу, чтобы ты меня по-поцеловал, — выходит из ряда вон плохо, но даже это выбивает из Кёджуро дух и последние остатки здравого смысла. Отчего старший судорожно выдыхает, ведя пальцами до взволнованного личика брата, аккуратно ухватывает за подбородок и склоняется с вкрадчивым поцелуем, доводя до исступления лишь единым действием. Это первый поцелуй Сенджуро. И то, как безумно трепыхается его сердце в груди, показывает загнанное, не верящее состояние. Это не может быть правдой, панически думает паренек и безвозвратно тает от следующих теплых прикосновений, как воск от огня; он не может образумить себя, скрываясь в огне Кёджуро от укоряющего стыда. А Кёджуро с позором сдается, когда до его слуха доносится сиплый, выпущенный сквозь зубы, вздох. Сдается и рывком валит младшего на футон, нависая над ним и позволяя себе неприлично шумно вдохнуть его запах, мазнув по шее кончиком носа. Сенджуро, его любимый, сладко подрагивающий от каждого ощутимого прикосновения брат, пахнет невероятно вкусно. — Вкусно-вкусно, — в горячке шепчет Ренгоку, обдавая жарким дыханием нежную, чувствительную кожу мальца; хочет укусить, вгрызться зубами, чтобы точно убедиться в своих догадках, но с большим трудом сдерживает себя. Нельзя-нельзя-нельзя. Он любит его, но не так, как любят его самого, только вот глупый интерес приводит его к тому, что он имеет сейчас: изнывающий член и возбужденного парнишку. Нельзя просто так взять и трахнуть младшего брата. Поэтому Кёджуро щедро одаривает отзывчивое тельце бесконечной лаской, доводя до разгоряченных беспомощных всхлипов. Не спешит, мучительно нежно и страстно зацеловывает каждый молочный сантиметр, от чего Сенджуро не знает, куда себя деть, в пылающей лихорадке цепляясь за плечи брата. Скулит тихо, потому что где-то там спит глава семьи, а старший строго настрого наказал быть тише. Разрывающие своей пошлой непристойностью желания взрывом отзываются в голове, оставляя за собой несколько выборов: довести паренька до оргазма и оставить одинокой истоме, просто и быстро вздрочнуть на пару, заставить отсосать или же все-таки… войти в тугую девственную дырку? Все это одинаково распущенно, грязно и невозможно себе представить в действительности; но в действительности был только выгибающийся навстречу Сенджуро, который ни о чем другом не думал, всецело отдаваясь моменту, потому что другого может и не быть. — Попробуй его, — с утробным рычанием сквозь зубы Ренгоку старший предлагает брату взять в рот, мягко направляя ладонью. — Оближи его. А Сенджуро и подчиняется, не возникает и мысли противиться властным словам, от которых внутри все предательски дрожит; он несмело проводит языком по головке, невольно слизывая предикулят, и совершенно не знает, что делать дальше. Член брата оказывается больше, чем его, непривычно, горячо и до жути смущающе, даже тут он невероятен. Кёджуро широко улыбается и только мрак помогает скрыть жадный, пристальный взгляд на блондинистую макушку, когда он кладет на нее широкую ладонь и давит, не скупясь на обрывистые, вперемешку со вздохами, подсказки. — Да-а, замечательно, ты хороший мальчик, Сенджуро, — хрипло произносит мужчина с заплетающимся от болезненных всплесков удовольствия языком и ненавязчиво обводит, смазанным слюной, пальцем вокруг тугого девственного колечка мышц. Мягко массирует и настойчиво надавливает, не спеша вводя один только указательный, заставляя младшего вздрогнуть и замереть на мгновение. За это мгновение мальчик жмурится, унимая выступившие слезы, прислушивается к противоречивым ощущениям и, пересилив желание потереться членом о простыни, продолжает увлеченно посасывать чувствительную плоть, иногда заглатывая глубже, доставляя тем самым особое наслаждение. Он очень старается, чтобы брату было хорошо. А тому не просто хорошо, а пиздец, как охуительно после трехмесячного воздержания. Но все же Кёджуро сложно держаться при таком мучительном темпе, и он отстраняет Сенджуро, прижимая его затем к себе. Нетерпеливо трется своим членом о член брата и обхватывает их ладонью, принимаясь остервенело надрачивать, чтобы поскорее прийти к долгожданной разрядке. Ренгоку ловит родные искусанные губы и захватывает их поцелуем, выпивая и заглушая его оргазменные стоны, пока тот вжимается в горячее тело, оставляет красные полосы на плечах. Вторым изливается Кёджуро с глухим рыком, размазывая семя по впалому животу паренька ладонью. Нужно время, чтобы прийти в себя, осознать, что же все-таки произошло; взять на себя ответственность в конце концов. Ренгоку говорит, что никто не должен будет об этом узнать, иначе это плохо кончится для них обоих. Ведь Сенджуро не хочет подставлять любимого брата? Конечно, не хочет, он смотрит большими преданными глазами и все прекрасно понимает. Сенджуро все еще хороший мальчик. И он никогда и никому не признается, что творил однажды под покровом ночи с родным старшим братом.