Бабочка

— Ива-чан, смотри! — Ойкава только что взял высокую восторженную нотку. «Ива-чан» мгновенно реагирует и поворачивается, как будто ждал этого, и что-то мычит в вопросительной форме. — Уо-о! Огро-омная! — восклицает Ойкава дрожащим от радости голосом. Иваизуми думает, что у этого кареглазого мальчишки он очень, прямо до неприличия мелодичный. Но никогда не скажет ему об этом. Зажимая в кулачке своё «орудие», маленький Хаджиме подбегает к другу и зачарованно взирает на это зрелище: Тоору удерживает сачок и вжимает его плотно-плотно в землю, пока пойманная бабочка трепыхается в сетке. Действительно большая. У Хаджиме на счету уже пятнадцать обычных белых. У Тоору — десять белых и одна крупная павлиноглазка. Секунды две спустя Тоору присаживается на корточки и снова смотрит на него: «Я отпускаю?». Иваизуми понимает все без слов, осторожно садится рядом, почти касаясь чужого плеча, и крепко цепляется по другую сторону ручки. «Давай» — с готовностью кивает тот, застывая в безмолвной интриге. Небольшой вихрь поднимает вверх мелкие травинки и лишает равновесия обоих. Бабочка взмывает в воздух и скрывается где-то за деревьями. Солнце слишком сильно врезается в глаза. Ивайзуми жмурится. Он лежит на спине, распластавшись по мягкой поверхности после падения, а потом расслабленно поворачивается на бок. Ойкава находится совсем рядом, слишком рядом, подложив тонкие ручки под голову. На минуту тот даже прикрывает глаза — не то от назойливых солнечных лучей, не то от блаженства, витающего в согревающем летнем воздухе. На макушку ему приземлилась ещё одна бабочка, поменьше той, что они только-только выпустили. Солнце пронизывает каждую прядь волос, миловидное лицо, длинные ресницы, и Хаджиме, боящийся сейчас пошевелиться и выдать себя, думает, что она чертовски идеально вписывается. А! Ива-чан, смот- — Тоору, чувствуя щекотку, резко вскакивает и не успевает ухватить отброшенный в сторону сачок, чтобы поймать нежданную добычу: — блин! Такая красивая улетела! — Хаджиме бессознательно наблюдает за метаморфозами в настроении друга, когда тот расстроенно поджимает губы, и его по-девичьи нежные черты лица предстают перед ним совершенно по-новому. Очень, прямо до неприличия... — На тебя похожа- — почти неслышно выдаёт он на одном дыхании — и вовремя осекается, резво прикрыв рот ладонью и хрипло кашлянув. — А? — Домой пошли, поздно уже, г-говорю! — Ивайзуми хмурится, чувствуя, как наливаются жаром щеки, как неконтролируемо потеют ладони, и надеется до последнего, что это просто солнце слишком сильно светит на него. Но вот только тогда, когда они наперегонки добегают до дома, и Ивайзуми снова замечает лучезарную улыбку на лице несносного, палящее летнее солнце вновь бесцеремонно оседает на кожу.