Constantes impossibile

      Из раза в раз, из столетия в столетие, из вечности в вечность они снова и снова приходили к этой точке. Все, что было до и будет после не имеет никакого значения. Звуки взрывов, всполохи огня, крики умерших… На счету обоих и жертв, и спасенных жизней достаточно, чтобы из всех душ новую цивилизацию создать, а потом, вычитая, уничтожить. Еще чуть больше тысячи лет назад можно было бы сказать, что они играют с народами, расами и планетами, словно в боулинг. Кто-то наносит удар, кто-то вовремя убирает кегли, чтобы они не полетели в пропасть. Они мерились счетами, ругались друг на друга так, что все вокруг столбенели от ужаса, а потом прятались где-то вместе, забывая обо всем и вся.              Еще чуть более тысячи лет назад все было как-то проще.              Пока эта глупая наивная игра Повелителей еще не превратилась в настоящую жизнь, въевшись в кровь. Злодеи и герои срослись со своими масками, будто бездарные актеры, не отличающие сцены от закулисья, где в мягком полумраке черный и белый цвет расплываются, теряя всякое значение. Они же разучились не играть. Их вычурно пошлые и банальные амплуа стали гордыми титулами. Их судьбы превратились в заметки пьяного драматурга, чуть подкорректированные импровизацией.              Может, это должно было облегчить существование? Может, здесь, где мир строго делился на «добро» и «зло» им суждено было прекратить свои муки и отправиться своими дорогами? Они оказались по разные стороны невидимой границы, так что может быть проще вечной слепой борьбы без прощений и прощаний, без чувства вины, без сомнений и привязанностей?              Враги. Всегда. В новых тысячелетиях и новых мирах. Без исключения. Как константа.              Без встреч украдкой. Без поцелуев. Без нетрезвых (не от алкоголя или наркотических веществ) взглядов и вздохов. Без прикосновений. Без слов, смешанных без смысла и порядка в нелепые фразы. Без всего. Без друг друга.              Все так чертовски просто. Не быть рядом. Не тянуться кусками изодранных душ и даже не думать. И самое главное: никогда и ни за что не скучать.              Звучит прекрасно, не правда ли? Только как-то…скучно. И слишком несправедливо по отношению ко всему, что было и могло бы быть. По отношению вообще ко всему в их жизни. По отношению даже к самим себе.              Они сходились на границе, готовые перегрызть глотки друг другу и, если понадобится, любому, кто захочет их прервать. И это не было продолжением правила вечной борьбы. Их вражда, отталкивающая, со стороны мерзкая и пропитанная потом и кровью, здесь вдруг растворялась. Словно кто-то переписывал привычный сценарий, кислотой уничтожая уже написанные реплики и ремарки сходящего с ума автора.              Им нетрудно быть врагами. Просто оскорбляй и бей в самые слабые места, давно изученные, раны на которых ты залечивал лично, качая головой и губы растягивая в печальной улыбке. Им нетрудно ненавидеть. Ведь кровь в жилах стынет и душа клокочет так беспокойно и зло. Им нетрудно пытаться убить. Лишение кого-либо жизни вообще перестает быть чем-то сакральным, если ты сам умирал не раз, а в арсенале — оружия всех времен, прошедших и наступающих.              По-настоящему трудно (почти невозможно) лишь нелюбить. И это самое обидное, когда, зализывая раны после очередной кровавой битвы, ты идешь к обидчику и раскрываешь объятия, не чувствуя ни стыда, ни страха, ни боли. Все это приходит потом, когда ты остаешься снова один среди умирающих звезд и лениво текущего времени, запрокидываешь голову то ли к небу, то ли, наоборот, к какой-то поверхности и смеешься от боли и странного смущения, осознавая, что, в конце концов, в нескончаемой битве любви и ненависти вы всегда на одной стороне.              И невероятно трудно лежать там, где когда-то вас было двое, сцепленных переплетением пальцев, и думать о том, что побеждает вовсе не свет, не тьма, а просто-напросто время. Оно изнашивает даже то, что казалось неправдоподобно прочным в своей наивной хрупкости.              Их встречи, будто ненужные винтики, выпали из механизма где-то на слишком крутом вираже. И вовремя не нашлось отвертки, чтобы все исправить. Крайне бесславный конец.              «Будто концы в принципе могут быть славными», — думала Доктор, грустно усмехаясь черному небосводу. Он отвечал ей протяжной раздражающей тишиной. Странно, обычно небеса неплохо читали мысли. Ну, может, в этот раз всего лишь не повезло? В противном случае пришлось бы думать, что даже им уже нет никакого дела. «А должно бы, — продолжала она возмущенно. — Если бы все сложилось немного иначе, то половины этих звезд, наверно, уже и не было. Половины! Ха-ха. Могли бы, вежливости ради, просто поинтересоваться, как там было, а то так смешно не знать истории своего спасения!»              Спасения… А была ли на самом-то деле опасность, которой она так испугалась при виде армии кибер-Повелителей Времени? Они ведь даже не были свободны, а их повелитель («Повелитель Повелителей», — фыркнула Доктор) не был помешан на всеобщем избавлении от органики. Для него самого это было бы самоубийственно. С другой стороны, разве не этого он действительно хотел? Просто умереть, сбрасывая вечный груз тяжести своей безумной жизни.              «Браво, Доктор, тебе удалось победить мальчишку с суицидальным наклонностями в состоянии какой-то истерики. Просто из-за того, что он знал чуть больше тебя, хвастался этим, а потом еще радовался своей новой игрушке! Десять хранящих-вселенскую-справедливость джудунов из десяти!» Разве было это хоть немного похоже на то, к чему Доктор стремился последние годы? Спасение жизней и душ… Почему оно превратилось в избиение без попытки выслушать?              «Согласись, — возразила Доктор самой себе, — ты бы выслушала, если бы это был кто-то другой. Если бы тот же Ашад вдруг вскинул руки и пробормотал: «Нет, нет, погоди, я все объясню!», ты бы его выслушала, а когда бы он замолчал, то завалила бы вопросами. Так?» Доктор кивнула сама себе, учитывая, что это было не так легко, потому что она лежала на спине, раскинув в разные стороны руки и ноги. «А вот его ты бы не послушала, даже если бы он попросил. И это тоже так, даже не смей спорить». Горькое «даже не собиралась» она произнесла уже вслух, нарушая тихим голосом ночное безмолвие этой крошечной планеты. Если, конечно, существует понятие ночи для небесных тел, которые в принципе не знают того же яркого света какой-нибудь крупной звезды, как жители разных планет Солнечной системы или, например, Галлифрея.              Доктор вздохнула. Пожалуй, в этом и заключается проблема бесконечной беготни и непрекращающихся путешествий: ты вечно в центре событий, думаешь о том, как спасти жизнь себе и окружающим, решаешь загадки, ничто другое тебя не тревожит — некогда, но когда вдруг случается остановиться, то все пока еще не обдуманные мысли одолевают разом, уже не давая ни сдвинуться с места, ни даже просто нормально дышать.              Если полежать в темноте и тишине еще какое-то время, то, верно, можно совсем лишиться рассудка. На место лихорадочных мыслей, будто конспектирующих события последних месяцев, рано или поздно придут вспышки воспоминаний, да такие яркие, что можно будет с точностью описать все: от количества реплик до цвета носков. «Фиолетовые», — подумала Доктор и улыбнулась. Тогда ей это почему-то не показалось забавным, даже совершенно не бросилось в глаза. Может, потому и говорят, что время лечит, что лишь спустя множество дней мозг в состоянии обработать детали, воспринимая даже эмоции лишь как крошечный элемент в уголке полотна? Проблема лишь в том, что иногда эмоции берут верх даже спустя годы, что уж говорить о днях.              Может, истина в том, что они оба это заслужили? Страдания и одиночества… Оба причинили их достаточно другим и друг другу, так что пора и самим испытать.              Доктор села, поправила плащ, потому что становилось все холоднее, и невольно представила, что Мастер тоже где-то сейчас сидит вот так, насупившись, смотрит на звезды и думает о чем-то. Либо о ней, либо о захвате Вселенной — другого обычно не дано.              Смогли бы они поговорить сейчас? Доктор чувствовала, что почти спокойна. Сейчас она не кинется его душить, только вот руку…руку, наверно, все еще откажется взять без необходимости, хотя и не сможет объяснить почему даже себе. Тогда ее злила напускная таинственность, руины Галлифрея, пустое бахвальство, сейчас же ничего не было.              Говорят, есть преступления, которые невозможно простить. Возможно, Мастер уже совершил все из них. Он лгал, предавал, переписывал историю, стирал миры, неоднократно издевался над мертвецами, что было совершенно кощунственно для подавляющего большинства разумных видов. Доктор обхватила голову руками, потому что в висках зазвучал голос — нет! не его, если бы — собственного прошлого. «Я хороший человек, Клара?» И следом за ним чуть тише, но звонче, такое робкое и наивное «я хороший друг, Кощей?». Самое страшное было не вспомнить, каким был ответ. Впрочем, сейчас она могла дать его сама. «Отвратительный».              Возможно, когда-то все было иначе? В том прошлом, в том куске ее бесконечной истории, где они бегали с лучшим другом по полям, заросшим рыжей травой, прогуливали уроки, мечтали о звездах… Мастер прав, Повелители Времени умели превратить детство в настоящую муку, но им повезло найти друг друга и еще компанию самых чудесных товарищей, так что жаловаться не на что. И Доктор помнила, как годы спустя, уже став ренегатом, ей приходилось скучать лишь по одному безумному зануде. Все остальные… Что ж, они были хороши, но все не то.              И что сейчас? Все поголовно мертвы. Только Доктор еще тут, как всегда. Вездесущий. И, возможно, Кощей-Мастер. Вот только ничего уже не будет, как тогда. Не будет даже, как пару столетий назад. И с этим оставалось только смириться.              Доктор решительно поднялась, отряхнула плащ и направилась к ТАРДИС, не желая оставаться наедине со своими мыслями ни одной лишней секунды. Нужно было пройти каких-то двадцать, тридцать метров, спуститься с холма, но что-то не давало сделать этого, не глядя по сторонам, не прислушиваясь к оглушающему безмолвию пустой планеты. Странное гудение было почти не заметно, и Доктор даже усомнилась в том, что оно ей не кажется. Она достала звуковую отвертку, сменила настройки и за секунду до нажатия на кнопку мысленно взмолилась, чтобы это, правда, только мерещилось.               Усиленный звук нельзя было спутать ни с чем. Ничего подобного просто не существовало в этой Вселенной. Только одна раса освоила эту технологию. Раса, уничтожившая саму себя своим детищем, порожденным ею дважды.              «Ты не можешь быть уверена, что это он, — подумала Доктор и тут же отпустила эту мысль. — Если нельзя быть в чем-то уверенным, то всегда можно, по крайней мере, проверить!» И вовсе неважно, что так сложно пытаться идти в полной темноте на звук по незнакомым полям, перелезая через камни и перепрыгивая расщелины, и при этом пытаться узнать чужую ТАРДИС. Голос своей-то запоминаешь не сразу. Тем бесполезнее это занятие, если ты знаешь ответ. Не потому, что все другие Повелители Времени мертвы или что подсознание сработало быстрее, подсказав интуиции верный ответ, нет. Это было чувство другого рода: боль в висках, как след от недавнего контакта, первого за тысячелетия.              Доктор по склону очередного холма скатилась почти кубарем, чтобы тут же оказаться в ярком пятне желтого света, падающего из окно простого домика, выдернутого явно из пейзажей сельской местности Земли. Впрочем, казалось, что это ненадолго. Стены строения мерцали, меняли окраску, текстуру, становились вообще прозрачными, словно хозяин ТАРДИС всеми силами пытался остановить её от смены оболочки.              Нельзя было точно сказать, заметил ли Мастер Доктора или прилетел сюда случайно. Хотя больше, кроме бывшего друга, искать ему тут точно нечего. «Ни одного живого существа, которое можно было бы поработить или уничтожить». И тем страшнее вдруг становилось.              «Разве не этого ты хотела?» — усмехнулась Доктор, продолжая сидеть перед стенами мерцающего дома. Хотела, но не так. И вообще-то отчасти правдиво еще одно изречение, популярное среди культуры землян: желаний следует бояться именно потому, что иногда они сбываются. И Мастер был здесь, живой, пусть и вряд ли невредимый, прилетевший только ради нее, но что дальше? Что она сказала, глядя на него у своих ног? Что сделал он, узнав правду? Но даже это совсем не те вопросы. Главный в том, что им делать теперь? Прятаться? Или бежать навстречу, будто ничего не произошло, как они делали всегда, чтобы потом снова разойтись, готовясь к новой драке? Доктор не знала. И, даже прислушиваясь неумело к себе, она не могла различить, чего бы ей хотелось больше.              — Я, кажется, немного опоздал?              Доктор вздрогнула, тут же поднимаясь на ноги и чудом не падая снова. Размышляя о плане действий, она не могла и предположить, что у Мастера, который точно приземлялся с какой-то целью, он уже был. Хотя, судя по всему, что-то в нем пошло не так, но, в любом случае, выглядел он лучше, чем напуганная неожиданностью и непониманием Доктор в перепачканном землей плаще.              — Ты в порядке? — Мастер наклонил голову к плечу и плечом лениво оперся о дверной косяк. Желтое сияние, сочащееся из ТАРДИС, выхватывало из мрака планеты его смуглое лицо, выражение которого становилось при таком освещении еще более изможденным, складки и потертости на черной рубашке и несколько ссадин на руках, обнаженных закатанными рукавами. Доктор кивнула сама себе. Значит, он не только что с Галлифрея, а успел где-то побывать. Интересно, сколько для него прошло времени? Выяснить это было почти жизненно необходимо.              — В полном, — произнесла Доктор, напрасно надеясь, что ее интонация была не слишком похожа на попытку уколоть или просто поскорее отделать. Дернувшийся уголок губ Мастера явно показалось, что страх, прикрытый раздражением, скрыть не получилось. — Что ты здесь делаешь?       — То же, что и обычно, — он небрежно пожал плечами, а потом вдруг усмехнулся. — Или ты забыла? — и, не дожидаясь ответа: — Зайдешь?              И Мастер снова скрылся в доме, оставив дверь широко распахнутой. «Как гостеприимно», — фыркнула Доктор, но вслух это озвучить не решилась. По крайней мере, ТАРДИС манила ее не только своим хозяином, но и светом, по которому можно было быстро соскучиться, торча в этом мраке, и теплом. Так что обидеть ее совсем не хотелось бы. Доктор даже погладила шершавую стену кончиками пальцев, словно здороваясь или заранее прося прощения. Это точно было необходимо, за что — будет известно уже потом.              Внутри практически ничего не изменилось: мигал желтоватый свет, все так же в беспорядке были разбросаны вещи, через спинку кресла — небрежно переброшенный плащ, панель управления пульсировала разноцветными огнями за тканевой ширмой, на ковре с загнутым уголком растекалось пятно то ли чая, то ли чего-то покрепче. Доктор решила, что знать ей это вовсе не обязательно. Она осмотрелась в поисках Мастера, даже хотела окликнуть, но вовремя заметила торчащую над ширмой темную макушку.              Все было гораздо сложнее, нежели случайно столкнуться в черной пустыне. Этот шаг она должна была сделать сама, и Мастер явно это показывал, дергая какие-то ненужные — словно атавизмы живого организма — рычаги и нажимая такие же бесполезные кнопки. Машина времени периодически недовольно гудела в ответ на его действия, но пока терпела. Доктор думала о том, что ее ТАРДИС после того переместилась бы в какую-нибудь глушь и затихла бы на пару суток, не желая двигаться с места. О да, в мести она была хороша! Ну, не только она, впрочем…              Нет, все это сейчас не имело значения, и Доктор понимала это, наверное, даже лучше, чем стоило. Отвлечься хотелось безумно: просто не делать выбор, ничего не решать. Сильнее этого по-детски глупого желания было только совсем бессмысленное, особенно теперь, но от того не менее яркое, желание, которое преследовало её всегда, каждый час, каждый день, каждую регенерацию. Больше всего на свете она хотела вернуть свое — нет! — их детство, вернуть Академию и скучные уроки, которые Кощей ненавидел, хотя это не мешало ему быть в рядах лучших, ночные разговоры о звездах и мечтах, клятвы, часть из которых была забыта уже тогда.              Доктор опустила голову и медленно выдохнула. Этого не будет, и любая мысль — это жестокая пытка по отношению к самой себе. Ни Теты Сигмы, ни Кощея больше нет и не будет, зато есть вполне себе реальные Доктор и Мастер, который, кажется, уже начинал скучать и злиться от нетерпения. Знал ли он, как хорошо виден его силуэт, подсвечиваемый то зеленым, то синим, то рубиново-красным? Если да, то почему позволял наблюдать за этим нелепым театром теней?              Выбор был небольшой: развернуться, уйти и расстаться навсегда или сделать несколько шагов вперед и окликнуть, превозмогая страх, боль и поднимающийся в груди гнев. Если взвешивать все «за» и «против», то стоило выбирать первое. Это было то, что они оба заслужили. Пожалуй, вначале было бы очень больно вот так голыми руками рвать последние нити между ними, натянутые и прочные, будто лески, зато потом все стало бы на свои места. Это неправильно, что, проклиная друг друга, предавая и убивая, они вечно прощают. Кто-то из них должен был быть умнее и прекратить. А Доктор всегда так любил быть самым умным. И именно это давало возможность один раз жестоко ошибиться.              — Я, наверное, должна извиниться, да? — она возникла за его спиной и, честно, старалась смотреть прямо, хоть и хотелось отвернуться, отвести взгляд.              Мастер с видимой беспечностью оперся рукой о консоль и полуобернулся. Натянутая улыбка только сильнее подчеркивала болезненный блеск глаз и усталость, сквозящую в каждом случайном движении и вздохе.              — За что? — спросил он тихо. Таким же голосом, опасным, рокочущим, на грани то ли истощенного крика, то ли дикого рыка он говорил на Галлифрее. Доктор вдруг вспомнила то, что предпочла забыть практически сразу после того, как сбежала тогда с планеты, но, видимо, так и не смогла. Сожженный город, обугленные детали каких-то механизмов, гоняемые горячим ветром обрывки свитков и одежд, два последних Повелителя Времени, пробирающихся плечом к плечу по узким улицам. Даже сквозь всю одежду ощущался жар тела Мастера, словно он был тяжело болен, а он шел размеренно и даже чинно и вспоминал и не мог остановиться, потому что каждый угол и каждый дом хранил их разделенные на двоих секреты.              — Ты знаешь, я не очень хороша в этом. Особенно сейчас. Ну, подбирать слова и пыта…       — За что? — повторил Мастер тверже. Красный свет ламп отразился в темных зрачках широко распахнутых глаз.              Доктор взгляда не отвела. Мастер осматривал ее всю, наверняка делая какие-то выводы, вот только понять, что именно его интересовало, не представлялось возможным. Оставалось только продолжать диалог, который стал невозможным, едва начавшись. Она ведь, правда, совершенно не умела делиться чувствами. Не теперь, когда нельзя объяснить их даже себе. Хотя, казалось бы, что может быть проще? Закрыть глаза и говорить, как трещит что-то между ребер, будто ломается или горит. Не нужно даже вспоминать глупые названия эмоций — пусть Мастер сам их даст. А можно поступить еще проще и протянуть руку, касаясь чужих висков кончиками дрожащих пальцев. Но это было бы уж точно лишним.              — За все то, что я тогда сказала. Я вовсе не считаю себя выше тебя…       — Избавь меня от вранья, Доктор. Мне казалось, мы оба уже выслушали его достаточно, — Мастер покачал головой и выпрямился. Несколько кнопок на консоли особенно ярко вспыхнули, будто предупреждая об опасности. — Я знаю, что считаешь. Ты думаешь, что ты герой этой Вселенной, спаситель и освободитель. Звучит слишком религиозно, да? Уж прости, как есть. Я же в твоих сказках всегда злой, убийца, монстр под кроватью. Скажи, что я неправ.              Доктор молчала. Конечно, это было правдой лишь отчасти, но какой смысл сейчас имели все слова о том, что она до последнего готова была его прощать, снова верить и снова следовать за ним, даже в самую враждебную тьму? Сейчас она признавала, что все это не имело значения, не для него. И она уж точно не просила прощать и ее. В конце концов, каждый в ответе за свои ошибки сам, и никто не обязан даже перед ликами богов принимать какие-то нелепые извинения. Кроме того, уж кто, как ни Доктор, знал, как мало отличаются боги от людей или даже Повелителей Времени.              — Это правильно, — усмехнулся Мастер, щелкнув пальцами и неопределенно махнув рукой, — правильно, что ты молчишь. Но немного обидно, а впрочем! — он вдруг вскинул руки и широко улыбнулся. — Мы тут оба не для этого, не так ли? Так что иди ко мне, Доктор. А все остальное решим как-нибудь в другой раз. Ты так и не высказала, как рада, что мне удалось спастись с того корабля, так что сейчас самое время.              А ведь она была, хотя и не позволяла себе этого признавать. В тот момент, когда Мастер, будто в Средневековом театре, перед зрителем срывал со вспотевшего лица маску, кровь стыла в жилах не только от ужаса и горького осознания предательства, но и от воспоминаний, от странного облегчения, от боли… Все могло бы быть иначе, если бы только удалось остановить Мисси, уговорить ее остаться. Они бы, может, до сих пор были бы вместе, и не было бы ни павшего в стотысячный раз Галлифрея, ни напуганных и уничтоженных людей на выставке где-то в девятнадцатом веке человеческой истории, ни множества мелких ссор на борту ТАРДИС, ни темных ночей в попытках отыскать его и все, наконец, понять. Но, какая ирония, два последних могучих и талантливых Повелителя Времени не могут чуть изменить собственную историю.              Доктор выдохнула. Они стояли на нейтральной территории, в какой-то волшебной спасительной зоне, куда оба приходили просто отпустить себя и лишь бы на пару часов окунуться в безмятежную юность, где не было ничего страшнее шагов Сендока, Азмаэля или кого-то еще из преподавателей за дверью. И всегда было так просто оставлять разногласия и сражения за стенами ТАРДИС, а здесь, среди тепла и уюта, вспоминать в самых родных на свете объятиях свое прошлое, а потом не вспоминать уже ничего и говорить о далеких-далеких звездах так, будто их вовсе нельзя достичь нажатием пары кнопок.              Представить, что Мастер не уничтожал Галлифрей, не использовал мертвые тела для создания нового класса киберсуществ, не помогал неизученному виду захватить Землю. Представить, что Мастер только хотел показать правду, которую не решался озвучить никто другой. Пожалуй, в их истории были ситуации более страшные, поступки более неприемлемые. И все равно удалось отпустить их, оставив ждать за дверью, и шагнуть навстречу, зная, что наутро эта слабость снова потеряет значение. И совсем не стыдно опустить плечи, зажмуриться и привычно уткнуться в плечо.              — Я очень скучала.              Мастер мог рассмеяться, да и рассмеялся бы при иных обстоятельствах, но сейчас он только крепче обнял ее, утыкаясь носом в спутанные светлые волосы, из которых еще торчали местами какие-то травинки и мелкие ветки.              — Глупый, глупый Доктор.              Она что-то бессвязно пробормотала, не вкладывая смысл в собственные слова. Они действительно всегда были лишними, только портили окончательно все то, что еще можно было спасти. И соблазн поднять руку и просто коснуться становился все сильнее. Им не пришлось бы больше ничего узнавать, задавать глупые вопросы, ждать реакции на собственные слова. Доктор не знала, была ли телепатия ее способностью или чем-то, чему ей пришлось учиться вместе с другими галлифрейцами, но, по крайней мере, она так привыкла к ней, к ощущению слияния разумов и мыслей. И подозрительно яркими были воспоминания о том, как Кощей и Тета Сигма сбегали из Академии поздно ночью и прятались за городом, лежа в зарослях травы и соприкасаясь головами. Они просто тонули друг в друге. Кощей тогда прятал лишь одно — барабанный бой. Тета Сигма каждый раз натыкался на эту ограниченную усталой злостью область и внутренне вздрагивал. Сейчас, очевидно, таких областей было бы намного больше.              Мастер пугающе осторожно приподнял голову Доктора. Руки у него были совсем холодные, как металл, и под смуглой загрубевшей кожей все еще серебрилось чужеродное и, быть может, вполне живое вещество. Удивительно только, почему оно все еще не убило своего нового хозяина, не взяло власть над телом. Удивительно и…очень жутко. И Доктор пообещала себе, что если на утро они еще не начнут очередную битву, то она обязательно разберется с этим, но только утром. Пока что у них и без того было достаточно дел, на которые совершенно, опять эта ирония и издевка, не хватает времени.              Доктор снова шумно и как-то обреченно выдохнула и, закрыв глаза, первая потянулась за поцелуем. И надо бы торопиться, только вовсе не потому, что рассвет совсем скоро, а он на этой планете совсем некрасивый — кислотно-зеленый, будто сходящий с некачественной фотографии, а потому, что никто никогда не сможет угадать, сколько минут и часов они могут пробыть вместе, не вспоминая все обиды и недосказанности, если даже самая невинная из них могла уничтожить тысячи поводов для благодарности и любви. Мастер улыбнулся, прежде чем ответить на поцелуй, и Доктор почувствовала на коже его дрожащее дыхание, такое же усталое, как ее собственное. Наверное, если бы с последней встречи прошло чуть больше времени и раны зажили бы чуть лучше, они бы сейчас со смехом мерялись количеством перенесенных страданий. Пока же они могли этими страданиями только делиться, вместе корчась в плавной агонии странной тоски. Им оставалось только цепляться пальцами за волосы, целовать щеки и скулы, иногда замирая и прижимаясь, и надеяться, что случится чудо и что этот момент никогда не закончится или закончится в единый момент, бесповоротно и жестоко. Когда ты живешь тысячи и тысячи лет, не просто безразлично прокладывая свой путь среди звезд и судеб, но сгорая от столь несочетаемых чувств, становится намного желаннее умереть внезапно, но рука об руку, вместе, чтобы больше никогда не клокотать от злости и не лезть на стены от непонимания и отчаяния.              С каждым движением Доктор становилась все нетерпеливее: дрожали руки, туманился взгляд глаз, которые еще несколько минут назад были такими серьезными, почти строгими. Мастер помог ей скинуть плащ, убедившись, что он не был брошен на пол, а приземлился на спинку стула, несколько монет с какой-то из планет галактики Сигара, выпали из карманов и, звеня, закатились под консоль. Оба остановились на секунду, проводили их взглядами и почему-то рассмеялись. Сцена эта почему-то казалась слишком нелепой. Два последних Повелителя Времени, еще недавно сражавшиеся на руинах родного дома и костях всех друзей и знакомых, объятия, сбитое поцелуями дыхание и…просто звон неизвестно как выпавших из карманов монет, которые не были никому нужны, особенно в этой части Вселенной.              А потом Доктор снова повернулась к Мастеру, продолжая широко улыбаться и думать невольно о том, что он вообще-то очень-очень красивый в этой регенерации, с кибериумом, сверкающим в жилах, влажными глазами, взглядом, растерянным и потерянным, а вокруг мягкий полумрак и разноцветные огни консоли. На лицо упала прядь вьющихся черных волос. Доктор осторожно отвела ее со лба, не касаясь кожи ладонью, и снова прижалась к разомкнутым губам.              Ее Мастер был невозможным, не таким, каким обычно в этом мире разрешается жить. Он слишком легко уничтожал и так же легко проигрывал, будто потерял всякий смысл побеждать, и всем напоминал раненного зверя, хищника, опасливо жмущегося к поселениям в поисках защиты и пищи. И Доктор готова была ему все это дать. По крайней мере, уж на одну ночь точно. Она обнимала его, сама прижималась все сильнее, будто зарывалась в волчью шерсть в поисках тепла.              Их отношения всегда были такими абсурдными, невозможными, даже во времена Академии. Такие талантливые и ответственные дети, как Кощей, обычно шумных хулиганов презирали или ненавидели, те в свою очередь отвечали оскорблениями и жестокими шутками, вот только Тету Сигму почему-то удивительно любили. Он плохо учился, поведение было и того хуже, но мальчишка, вечно несобранный и спешащий куда-то, роняя книги и свитки, до странности умело очаровывал, и Кощей был первым, кто этому обаянию поддался. Странный ребенок в съехавшей на одну сторону мантии просто протянул ему руку, широко улыбаясь, и отказать было уже невозможно.              Формула очередной константы. Сколько бы ни пришло лет, сколько бы крови ни было пролито, Кощей — Мастер — придет снова и ухватится за протянутую руку, спасая то ли друга, то ли самого себя.              А Доктор прикосновениями ладоней холодила обнаженную грудь, одной рукой пытаясь стянуть ненавистную рубашку вместе с жилеткой, еще пытаясь быть аккуратной из уважения — Мастер сам дернул ткань, с мясом вырывая последние пуговицы, и нетерпеливо, как на скорость, скинул одежду и пихнул куда-то под панель управления. И ТАРДИС могла бы возмутиться, но благоразумно промолчала. Огни мелькали все медленнее, будто, не желая мешать, машина засыпала или уходила куда-то вглубь себя, вглубь пространства и времени. В перерывах между поцелуями Доктор благодарно улыбнулась экрану сканера, надеясь, что этот знак будет не только замечен, но и понят. В конце концов, сложно быть уверенным в том, что ТАРДИС Мастера хорошо знакома с невербальными сигналами. В этом Доктор на нее, пожалуй, очень похожа.              Да, их отношения были абсурдными. И главная проблема даже не в том, что они были просто разные или что уже тысячи лет являлись заклятыми друзьями, а в том, как легко и быстро они строили границы и рушили их: границы между друг другом, между сферами деятельности, между эмоциями и чувствами. Между ненавистью, которой полыхали оба, и желанием убить по-настоящему, раз и навсегда стена стояла нерушимая, а между неспешной трепетной нежностью и страстью не было ничего, разве что слабая карандашная черта, которую и не заметить без увеличительного стекла.              Слабо дрожа от прикосновений Мастера, его дыхания у уха, от того только факта, что он рядом, живой, теплый и подающийся навстречу, Доктор вдруг, издав странный низкий звук, подхватила его и, задержав на несколько секунд в воздухе, опустила на консоль, хотя, конечно, прежде стоило бы убедиться, что рычаг блокировки сдвинут в нужную сторону. Впрочем, это ТАРДИС тоже предусмотрела сама, она определенно заслуживала какой-нибудь награды или, по меньшей мере, лучшего обращения. Доктор мысленно добавила еще один пункт в список того, что нужно будет обсудить после…после того, что произойдет.              Мастер на секунду отстранился, изумленно глядя из-под снова упавших прядей.       — Что это было, Доктор? — хрипло спросил он, и, если честно, сейчас нельзя было точно определить: злиться он или пытается скрыть удивление и смех.       Она задумалась на секунду, думая, что ответ ему все же совсем-совсем не нужен. Может быть, время перевести дух и уложить все еще раз в голове — да, но не ответ, его он либо знал, либо действительно не считал необходимым.       — Привычка, я думаю, — ответила Доктор после минутного раздумья и подняла руку, чтобы растрепать смущенно волосы таким театральным жестом. Мастер ухватил ее за запястье, крепко сжимая, почти до боли. — Прости, если что-то…              Мастер выглядел так странно: полуобнаженный, тяжело дышащий, млеющий от долгожданной нежности и все еще немного недоумевающий. Доктор прекрасно знала, что в этой смеси все было не так спокойно и безмятежно, и рука, вцепившаяся в её, была тому доказательством, и все же… Они сейчас не в очередном сражении за чьи-то жизни или мнимые регалии, и никого нет ни в машине времени, ни за ее пределами, они сейчас друг перед другом, и все всегда причудливо искажается, стоит им скрыться от глаз всевидящей Вселенной. Доктор, игнорируя наигранно возмущенное шипение, поцеловала его снова. Он что-то недовольно промычал, дернулся, и ей все-таки удалось вырваться из хватки и, поддаваясь давно зреющему желанию, прикоснуться к вискам.              Контакт.              И теперь оба сгорали вдвойне, тратя больше сил на попытки быстро спрятать ненужные мысли и воспоминания, будто распихать бардак по шкафам, нежели на контроль физической оболочки, предательски слабой и податливой, такой нежной в каждом невольном движении.              Но все ощущения, которое могло подарить тело, постепенно отступали на второй план. Мастер, почти робкий поначалу, оставшуюся одежду стянул с них машинально, не размыкая глаз, только чуть трепыхались ресницы, и Доктор видела это, каждую крошечную деталь встречала улыбкой, запоминала и беззвучно смеялась звучащим в голове ленивым возмущениям.              — Нет, правда, зачем тебе это?       — Ты у меня в голове, так что, будь добр, найди сам.       — Я хочу услышать это от тебя. Я хочу слышать…тебя.              Дернувшись от неожиданности, Доктор со стоном уткнулась в изгиб шеи Мастера, тут же давя желание несильно укусить его, детской забавы ради. Кажется, они действительно так делали в те, другие времена. Подобные ночи всегда навевали о них слишком много воспоминаний, ласковых и теплых, превращающийся в воспаленные язвы всего через день, словно в детской сказке. Доктор прижалась крепче, хватаясь за плечи Мастера и за их связь, сперва натянутую между разумами, будто почти истлевшая нить, но крепнувшую теперь с каждой потерянной мыслью и с каждым жадным прикосновением здесь, во вне.              — Ты прекрасна. Кто-нибудь в этой жизни говорил тебе это? — спросил Мастер, без усилия переводя мысль по образовавшемуся мосту. В ответ не увидел — почувствовал, как Доктор покраснела и тут же взмолилась, чтобы это не было заметно. О том, что её лихорадочные мысли сказали гораздо больше, чем внешний вид, она догадалась, только услышав приглушенный смех в своей голове, и подумала, что обязательно отомстит ему, правда, оставалось решить, как.              — Отстань, — пробурчала Доктор уже вслух, хотя голос почти не слушался, становился хриплым, да и говорить не было никакого желания. В горле — невыносимая сухость. Она пыталась вспомнить, каким были прежние подобные ночи, пыталась вспомнить Мисси и Двенадцатого, то, как она пила вино, а он играл на гитаре какие-то удивительные странные мелодии, а Мастер настойчиво прогонял эти мысли из надвое разделенного разума и смеялся.              — Думай о нас. Хотя бы сейчас.              И Доктор, послушавшись, вспомнила О, пытаясь не обращать внимания на то, чем все кончилось и как больно горело в груди после этого предательства. Его сообщения всегда казались такими искренними… Мастер в этой роли, признаться, был по-настоящему органичен и талантлив: он играл восхищение, которое испытывало к Доктору большинство коллег-землян, но при этом не переходил грань дозволенного, не становился излишне назойливым, любопытным или покорным. Все это казалось по-настоящему светлым и чистым: эмоции, вопросы о путешествиях и о спутниках, о ТАРДИС и Повелителях Времени. Они переписывались не так часто, но каждый раз это растягивалось на долгие часы, и подобного не было ни с одним другим человеком, по крайней мере, среди агентов МИ-6 точно.Их же словно что-то стягивало. Это стало очевидным, когда Мастер избавился от своей маски. И все-таки… иногда она невольно задавалась вопросом, сколько было правды во всех словах О.              И вдруг все поменялось. Ясные всполохи воспоминаний сменились какими-то вихрем, ало-фиолетовым, так что перед глазами рябило. Доктор наклонилась, вцепилась в Мастера крепче, чувствуя явный дискомфорт от диссонанса между физическим наслаждением и электрической бурей в голове. Осторожное прикосновение между лопаток будто умоляло потерпеть еще немного, пока чужие мысли вплетались в ее собственные, замещая их, практически уничтожая. Странные ощущение нарастали, привычные, тщательно изученные воспоминания крошились и рассыпались, будто стеклянная пыль от разбитого витража, и Доктор очень боялась не найти их потом, когда она снова останется одна в своей голове. Ало-фиолетовый (почему-то невольно представлялась Мисси в своем прекрасном платье на фоне языков огня горящего яруса огромного космического корабля) вспыхнул последний раз и отступил, из опустившейся на секунду темноты и тишины выступили мужские руки, перепачканные черной землей, держащие телефон с открытым диалогом.              «Я, кстати, думаю, что буду в вашем времени скоро. Тебе привезти что-нибудь космическое?»       «Нет, но за заботу спасибо)) Мне пришлось ненадолго уехать из Англии, так что не думаю, что мы сможем сейчас увидеться»              Доктор едва успела прочитать это, когда на место пустоте вдруг пришли совсем незнакомые эмоции, явно не принадлежавшие ей. Мастер поймал ее взгляд и чуть устало улыбнулся, снова прикрывая глаза. Можно ли было доверять этим странным чужим чувствам, взрывающимся теперь в груди, или все это тоже было лишь частью маски О? Были ли настоящими эти боль, томление, страх? Было ли это хоть немного похоже на то, что Мастер мог испытывать?              Руки, не те, что касались Доктора сейчас, заставляя вздрагивать, и подаваться навстречу, и жмуриться до боли, а те, что замирали в ее сознании, писали ей же новое сообщение, и тяжело-тяжело билось сердце, наполненное волнение и предвкушением, такими сильными, каких она уж точно никогда не испытывала. Но и это воспоминание быстро сменилось другим: первая встреча и тут же вспышкой пойманный Касаавин, взрывающийся, чтобы заменить себя Ясмин Кан. Доктор помнила прикосновение О, но куда страннее было сейчас в этом воспоминании касаться самой себе. Желание защитить почти душило страхом, доходило до абсолюта. Мастер действительно не знал, на что способны эти существа, и в тот момент пожалел об этом впервые и особенно сильно. И даже когда опасность миновала, не ушла гулкая ненависть к себе и своей неосмотрительности и только усилилось стремление просто касаться, обнимать, держать за руку, сжимая тонкие пальцы. Это желание было каким-то неправильным, отравленным, уничтожающим тело и разум, оно душило и отзывалось нестерпимой болью, но ничего нельзя было исправить и хоть как-то изменить. И все же…было в этом и что-то приятное.              Словно Доктору отодвинули тяжелую бархатную ткань кулис, и все актеры в единый миг вдруг оказались простыми людьми, у которых тоже почему-то есть страхи и мечты, которые теперь можно было увидеть, даже если они почти до пошлого откровенны. И это было бы, наверное, страшно, если бы не было так знакомо, если бы не было так близко к тому, что Доктор чувствовала сама, не разрешая себе ни на миг признаваться в этом.              Мастер довольно улыбался. Их мысли снова смешались, не уступая друг другу. Все путалось и объединялось, срастаясь в единое странное целое, угловатое и несуразное, так похожее на них самих. Перед мысленным взором проносились обрывки воспоминаний, совсем свежих и тех, которые не оказались забыты только чудом, сверкали пятна чьих-то лиц, счастье мешалось с тоской и вожделением. Слишком сложно, запутано… Слишком много для одной единственной жизни, даже если речь и о Повелителях Времени.              Чей-то стон, звучащий в обоих головах, заставил их почти смутиться, возвращаясь в реальность. Доктор еще раз взглянула виновато на черный экран, а потом снова закрыла глаза, сцеловывая с губ Мастера трепетный хриплый стон. В их общем разуме чисто и протяжно звенела какая-то желтая пустота, не имеющая больше ни образов, ни оттенков, ни желаний. Тишина, почти болезненная, и пустота, и тысячи раз отраженное от стенок черепа «я буду скучать», потерявшее от многократных повторений голос и ясность, так что оставалось только понимание сути и глубочайшая нежность.              Уже в спальне Доктор снова гладила смуглое лицо, шутливо ругаясь на колючую бороду, прижималась носом к носу и негромко глуповато смеялась, хотя и сама понимала, что для этого нет ни единой причины, и, может, куда уместнее было бы плакать, забившись в угол. Но рядом был Мастер, осторожно обнимающий ее за плечи, совсем ленивый и изможденный, с взглядом, уже затуманенным сном.              — Ты никогда не подпускал меня так близко, — произнесла Доктор, хотя связь между ними, хоть и ослабла немного, но все еще удерживалась, лишая всякой необходимости разговаривать. С другой стороны, так было больше шансов удержать Мастера еще хоть недолго в сознании. Хотелось видеть его сверкающие глаза, слышать голос, прижиматься доверчиво к рукам и позволять себе не думать о том, что было и будет. И если это их война, если каждое новое сражение — это их личная битва, то в их праве и подобные перемирия, и самые искренние диалоги, и попытки поддаться, и все слабости, которых, впрочем, может, и вовсе нет, на самом-то деле.              — А ты так и не ответила на мой вопрос, — негромко отозвался Мастер. На его губах мелькнула и тут же растаяла хитрая полуулыбка, которая значила явно чуть больше, чем просто попытка поиздеваться и пошутить. Проблема лишь в том, что Доктор совершенно не хотела сейчас тратить время на любые загадки, в любое другое время, но не сейчас. Эта странная ночь отменяла прошлое и запрещала будущее, а значит, они просто были друг у друга, сплетенные телепатией и касаниями рук и ног. И больше не хотелось ни думать, ни решать что-либо… Все это завтра, или еще позже, или вообще никогда, сейчас же у них, так и быть, перемирие. И это их время.              — А зачем, по-твоему, нужны воспоминания? — Доктор улыбнулась, чувствуя, впрочем, что этот вопрос вызвал у Мастера странную вспышку боли, которую он и сам не вполне мог себе объяснить, это немного раздражало его, злило, однако на столь сильные эмоции практически не было сил. Он только хмыкнул, отводя взгляд, и широко зевнул, натягивая одеяло им до плеч.              — Если бы я только знал, Доктор, — и он знал. И понимал, что Доктор чувствует его ложь, потому что осторожно перебирает его мысли в поисках того, что могло ранить. Она словно искала какой-то опасный артефакт в музее реликвий, так осторожно всего касалась, смахивала пыль аккуратными жестами, какие-то вещи подолгу рассматривала, не скрывая восхищенной улыбки, какие-то сразу отодвигала от себя подальше, не желая смотреть. Мастер думал, что в этой регенерации Доктор снова ребенок, только очень-очень грустный. Он снова зевнул, прижимая её к себе крепче, позволяя запустить пальцы в свои спутанные волосы, и закрыл глаза. Доктор ожидала, что он вот-вот оборвет мысленную связь, так и не дав ей найти ничего интересного или хоть сколько-нибудь важного, но этого не происходило. В его мыслях стало чуть сложнее ориентироваться, они ускользали из рук, словно маленькие беспокойные рыбки, но все еще оставались доступны, и это стало напоминать странную детскую игру. Доктор кидалась за чужими смутными воспоминаниями и незнакомыми образами, но в собственной голове удержать их почти не могла.              Мастер, еще не спящий, но близкий к этому, к происходящему в сознании относился со спокойной радостью. Чем бы дитя не тешилось, верно? Он думал, что как-нибудь потом, когда Доктор меньше всего будет ждать, отругает ее за такое чрезмерное любопытство, а пока им обоим стоит отдохнуть. Совершенно засыпая, Мастер подтолкнул ей, словно игрушечный мячик, какое-то смутное воспоминание об О и еще о том, что он делал после того, как регенерировал, и, наконец, оставил ее, ребенка без присмотра в закрытом музее, медленно погружающемся в мягкий мрак июльской ночи. Доктор осторожно приняла эти мысли, но они быстро ей наскучили, зато удалось отыскать какие-то черные пульсирующие сгустки гнили. Мастер слабо вздрогнул во сне, когда она проникла в этот мрак, распутывая клубок мрачных мыслей, стараясь при этом не особо в них вдумываться. И почему-то казалось, что темнота охотно отступала перед ней.              Убедившись, что в доступной ей зоне ничего темного не осталось, Доктор заерзала на месте, удобнее устраиваясь в объятиях Мастера и, наконец, закрыла глаза. Собственное сознание пульсировало устало, но за связь, снова стремительно истощающуюся, цеплялось с завидным отчаянием, словно не желая прощаться, как если бы это расставание стало бы каким-то колоссальным потрясением и невосполнимой утратой. Сложно было даже уснуть, когда в висках что-то крутилось, из последних сил цепляясь за чужие мысли и воспоминания, едва знакомые образы, странные чувства. Доктор хмыкнула бесшумно и вскинула руку, опуская пальцы на висок Мастера — ничего необычного, но почему-то помогает удерживать связь.              «Кажется, на утро расстаться будет сложно, как никогда». Доктор нахмурилась самой себе в ответ. «А если все-таки не придется расставаться?» «Придется», — ответила самой себе и широко зевнула, прячась в плече Мастера. «Но это ведь будет утром? Или вообще днем. Тогда и решим», — Доктор сильнее зажмурилась, словно надеясь, что это поможет избавиться от назойливого и вредного собеседника в виде самой себя.              — Ты слишком громко думаешь, — раздался в голове усталый голос Мастера. — Я, конечно, понимаю, что иногда приятно говорить с кем-то себе равным, но все же… Спи, Доктор, все это точно не стоит головной боли и твоей усталости.              Она состроила виноватую гримасу, удостоверившись, что это отразилось в обоих сознаниях, и снова зевнула. Все-таки иногда Мастер бывал прав: эти заботы не требуют немедленного решения, сейчас им обоим надо только отдохнуть и выспаться, возможно, впервые за недели и месяцы. В конце концов, разве не ради этого они встречались? Чтобы сквозь пыль разрушенных планет, темные реки с бродами из отрубленных голов иногда ненадолго оказываться дома.              Из раза в раз, из столетия в столетие, из вечности в вечность они снова и снова приходят к этой точке. Звуки взрывов, всполохи огня, крики умерших… Кто-то наносит удар, кто-то вовремя убирает кегли, чтобы они не полетели в пропасть. Они меряются счетами, ругаются друг на друга так, что все вокруг столбенеют от ужаса, а потом прячутся где-то вместе, забывая обо всем и вся. Все, что было до и будет после не имеет никакого значения, а здесь и сейчас они стоят у черты, деля один на двоих мятежный разум, встречают кислотное зарево рассвета и проклинают время за каждую секунду расставания, и на долю секунды это вдруг обретает смысл.