Скучные вечера

Танджиро осторожно перелистывает страницы амбулаторной карты Сабито, стараясь ничем не потревожить и без того слишком взвинченного парня. В палате слишком тихо и Танджиро кажется, что он слышит как мерно трещит лампочка над головой, в такт его сердцу. — Доктор, вы поймите, я мертв… Мертв, понимаете… Я чувствую, как гниёт мое тело. Разве вы не чувствуете этот отвратительный трупный запах? Танджиро обеспокоенно смотрит на больного и, не придумав ничего лучше, просто гладит Сабито по волосам. — Я думаю, тебе стоит поспать. Сон поможет тебе восстановить свои силы и ты почувствуешь себя лучше. Камадо бессовестно врет ему и в груди от этого больно, неприятно. Но таким как Сабито лучше не становится. Синдром Котара безжалостен. Пациенты чувствуют себя мертвыми, пустыми, ненастоящими. Они калечат себя, желая почувствовать хоть толику самой отвратительной боли. Пепельные глаза смотрят на Танджиро с неподдельной грустью, потому что Сабито не чувствует тепла чужого прикосновения. Он его вообще никак не чувствует. Его трясет. Он прижимает руки к телу, с нажимом проводит ими по выпирающим ребрам, царапает нежную кожу и /ничего/ не чувствует. Пусто. Ни холода кожи, ни горячей крови, ни отвратительного ощущения прикосновений. Ни-че-го. У Сабито глаза расширяются от ужаса. Поглощенный страхом и тревогой, он не может вымолвить и слова. На фоне что-то говорит врач. Кажется, взволнованно машет руками и кого-то зовет. Сабито уже не видит. Сабито уже мертв. У него перед глазами картинки не хуже, чем в сломанном калейдоскопе. Танджиро говорил, что это называется галлюцинациями. *** Кажется, он сейчас умрет. Он чувствует кровь, стекающую по горлу в давно пустой желудок. Во рту противный металлический привкус. Хочется блевать, но он не в состоянии даже голову поднять. Жгучая боль в районе ребер распространяется по всей грудной клетке, подавляя жалкие попытки Сабито дышать. Темно, так темно, что хочется выть, и вспоминается недалекое детство. Когда он уже не был таким маленьким, но боялся темноты до дрожи в коленках. Какие у него были глупые, детские страхи. Злость, негодование и толика ненависти к самому себе. Сам ведь подставился под пули, защищая совсем ненужных людей. Ценность жизни. Смешно. И снова до слез. Он ее не ценил. Жил одним днем, подростковыми глупостями и максимализмом, ругался со всеми, огрызался на проявления любви-заботы. И тонул в своем омуте из грязи и лжи. Страх. Правда умрет и будет разлагаться под землей, снедаемый какой то дрянью? Или проснется на больничной койке с вновь перерезанными венами, а это все лишь бред его больной головушки? Уж лучше на койке с нервным срывом. Правда, белизна стен снова будет безумно давить. И он не удивится, если вновь разобьет окна в своей палате, задыхаясь и желая снова сдохнуть. Сабито закрывает глаза и тихо хмыкает, когда открыв их понимает, что и правда лежит на больничной койке, стены ядовито-белые, а руки и ноги привязаны к кровати. Если подергать, то немного больно и ему это нравится. Эта боль сладкая и он все тянет руки на себя, как будто пытаясь освободиться от этих оков, до тех пор, пока не приходит врач. Лишь тогда Сабито понимает, что он не чувствует себя живым, вообще существующим здесь. Ему снова кажется, что он мертв, ведь нет боли от стертых в кровь запястий, по щекам текут слезы, но он этого не чувствует и этого тоже, а только смеется громко и больно, чтобы потом было сладко от осознания — «Я был жив еще целых пять минут».