Скучные вечера

Мицури лопает жвачку, наматывает розовый локон отросших волос на палец и щурится-злится в ответ разгневанной матери. У нее в груди уже пусто, ей и хотелось бы кричать, защищая себя, но она лишь с силой сжимает ладони под кухонным столом и давит из себя кривую улыбку и тихое измученное «прости". Она всего-то хотела извиниться и дать честное-искреннее, что впредь постарается быть лучше, хотя бы немного. Но, кажется, у ее матери совсем другие планы на этот вечер. И так день за днем, Мицури то да Мицури се. И она бегает по квартире, изображая из себя ту самую пай-девочку, у которой все заебись как хорошо. У которой проблемы только со сном, да и то лишь по ее же жалкой глупости. У которой сердечко всегда дышит ровно, и мир такой безумно яркий, что, наверное, она розовые очки не снимает, счастливая по-дурацки в своем мнимом неведении. Нет, и правда ведь, нет абсолютно ничего. Нет пустоты в районе сердца, нет застывших в глазах слез, нет той боли внутри, которая растекается жгучей отравой по уже давно выжженным венам. Нет объяснения ее вечным проблемам, ведь они у нее такие никчемные, такие легкие со слов чужих людей. И только Даки всегда рядом, цепляет за руку, украдкой вытирает чужие слезы. Улыбается так же ломано как и она, но поет ей в голосовые, вытягивает ее на поверхность этой жизни и показывает их моменты. /Здесь мы с тобой и все хорошо. И здесь тоже мы, а ты улыбаешься так ярко и солнечно, что слепит глаза./ Мицури, каждый раз кивает на это, с трудом сглатывая слезы, учится говорить хотя бы Даки о своих проблемах, о страхах, о том, что ее безумно мучает год за годом, сжирая изнутри, поглощая без остатка. Хотя, на самом деле, писать ей она тоже боится, ведь иногда кажется, что самой себя слишком много для этого очень хорошего мира. Он ведь такой маленький, такой миленький и уютный, а ее так много, она такая плохая, такая невыносимо-приставучая, всем постоянно мешает, она постоянно что-то делает не так. А надо всего-то взять ножницы и отрезать кусочек от себя, а потом еще и еще, и тогда не останется никого. Никого, кто бы досаждал, никого, кто бы дурачился, как ребенок, и вел себя так безмерно глупо. Подумаешь, исчезла бы какая-то Мицури Канроджи. Всего-то сломанная жизнью девчонка, уставшая собирать себя из мелких острых осколков, доломала все сама, стирая остатки в пыль. Всего-то.