Часть 1
8 апреля 2020 г., 18:21
(Тэлерийская легенда-агитка)
...Когда же князь Келегорм возжелал прекрасную Лютиэн и захотел сделать ее своею женою, она не стала мириться с уготованной ей участью, а ударила пленителя сковородкой, связала веревкой и ушла, позвав в дорогу одного лишь верного Хуана. Князь Келегорм преисполнился скорби, натворил множество бед, и после изгнания из Нарготронда долго бродил по лесам, оплакивая ту несравненную, которую навеки потерял по прихоти судьбы и собственной глупости. Ибо князь Келегорм, несмотря на твердый отказ и удар сковородкой дивной синдарской работы, продолжал любить дочь Тингола и хотел привести детей от нее в этот мир. Лишь ветер, дождь и степные ветра были ему попутчиками, лишь тоска согревала ему сердце. Однако, рассказывают, что после битвы Бесчестных Слез, когда закатилась надежда нолдор, видели князя Келегорма в обществе разных женщин трех родов эдайн. Минуло двадцать лет, а потом и еще пять. Множество бед и лишений познали нолдор, и не было им покоя и счастья, отчаяние овладевало храбрыми сердцами. Однако государь Маэдрос сказал, что не станет предаваться унынию до срока, и что Враг может хоть пойти с войной на Благословенные Земли, а в Амон Эреб по-прежнему будут ковать мечи по его душу, точить топоры и секиры. Слова эти ободрили нолдор, вернулись они к своим повседневным делам успокоенные, и заговорили о том, что хотя зимняя ночь длинна и полна ужасов, но на смену ей неизменно приходит весна и новое солнце. Тогда же из странствия своего вернулся князь Келегорм, где снова он печалился об утрате Лютиэн. На грустный лик его никто не обращал внимания, так как близился праздник сбора плодов, и нолдор были заняты уборкой урожая, а государь Маэдрос вовсе отправился в кузницу пятого брата, точить свою железную руку. Сердце его томили предчувствия тяжкие, непонятные, и прорывались они раздражением и досадой. Но, честно говоря, началось все проще. В то утро Маэдрос встал не с той ноги, а при виде младшего брата, в очередной раз страдающего по своей чистой и светлой, закипел. — Да от твоего вида пауки в Нан-Дунгортеб дохнут! И волки воют! — И что? Этот однорукий головорез будет запрещать мне грустить! С самого утра у Маэдроса болела правая рука, точнее, культя. — К большим неприятностям, — сказал Куруфин, и налил ему гномьей настойки, — что-то большое грядет. — Страшное? — Большое. Покажи мне руку, сдается мне в ближайшее время ты не раз пустишь ее в ход... Но то было вчера, а сегодня Келегорм опять начал вздыхать и говорить, что весной уйдет бродить по лесам, ибо слишком велики его горе и утрата. Маэдрос подозревал, что младшенький в своих странствиях сворачивает шеи оркам и тайком воет на Луну, а вовсе не изображает страдания бабушки Мириэль, но пока молчал. Ни к чему обижать убогих. Младший брат смотрел на него невыразимо прекрасными глазами, тяжко вздыхал и вызывал лишь одно желание: придушить его на месте. — Да хоть обгрустись, но, если в моих кладовых заведется плесень или другая гадость, я же тебя с лестницы.... — Ай, замолчите оба! Противно слушать: один угрожает, другой ноет и ноет! — Кано, лучше бы молчал... Сомнения и предчувствия государя Маэдроса разрешились в первый день праздника сбора плодов, когда на закате солнца пришла к нему женщина из народа Халет и попросила его о милости. Государь Маэдрос просьбе удивился, но не отказал и велел привести халадинку в тронную залу. Вместе с женщиной, черноволосой и смуглой, шел мальчик лет десяти, лицом, однако, чрезвычайно схожий с князем Келегормом. Поклонившись государю Маэдросу, пожелав ему и всем его братьям доброго здоровья и победы над врагом, женщина сказала, что одиннадцать весен назад возлежала она с князем Келегормом как супруга, что понесла от него дитя и в свой час родила сына, что не считает себя обиженной и оскорбленной, что дважды побывала замужем и тоже родила детей, но просит взять сына на воспитание, так как народ ее стал малочислен и ушел в леса, сражаться с полчищами врага и мстить за всех поруганных, уведенных в плен и убитых, и что не годится ребенку глядеть на беззаконие, жить с лесными разбойниками и не ведать разницы между добром и злом. «Мать я своему сыну, — степенно и достойно молвила женщина из народа Халет, — но больше ничего не могу дать я ему». — …К тому же у этого свиненка шило в седалище! — Сказала халадинка и со значением поглядела на Маэдроса. — Дня не проходит, чтобы не придумал чего, или не влип в историю. Недавно вообще домой паука притащил и сказал, что это кошка! Не наша это порода, мы с таким справляться не умеем. А ты, говорят, государь, лучше всех детей воспитывать умеешь по обе стороны великого моря. И понял Маэдрос, что попал. Перед его глазами пронеслось детство: вот он помогает Кано настраивать арфу, вот Курво куксится из-за испорченной заготовки, вот он снимает младших с дерева, вот Турко притащил домой малыша Хуана и с умилением глядит на отца с матерью, решивших, что пора сносить дом, вот Арельдэ достает стрелу из поясницы бухтящего и обиженного Морьо... Что, все по-новой?! — Туркафинвэ! А ну, подать сюда этого подлеца! Человеческий ребенок, похожий на маленького Турко, словно близнец, хитро глянул из-под ресниц, шмыгнул носом и на всякий случай приготовился горестно реветь и упрашивать мать не отдавать его в семью дядьки. Страшно разгневался государь Маэдрос на брата своего за неисполнение им законов и обычаев эльдар, на то, что поведением своим опозорил князь Келегорм имена своих отца и матери, и пришел он в страшное неистовство, и швырялся сундуками и мечами, и грозился оторвать ему все, чего было у него лишнего. Князь же Келегорм ничуть не смутился: прекрасные очи его заволокло мечтательной дымкой, и при всем дворе, при всех воинах и дружинниках сказал он, что ничуть не жалеет о своем поступке, что признает своего ребенка, что время, проведенное в лесах, почитает лучшим в жизни, ибо тот, кто не ведал радости познания другого, ничего не знает о себе, одна левая рука — верная ему подруга. Не успел докончить князь Келегорм речь, как государь Маэдрос отцепил от культи железную длань и швырнул ее брату в лицо. «Был Маэдрос однорукий, стал — Келегорм одноглазый», — сказал государь и повелел устроить женщину из халадин и ее ребенка со всем вниманием и почетом, а все разговоры отложить до утра. Поутру разговора не получилось: доложили, что у ворот крепости стоит женщина из дома Хадора с ребенком. Государь Маэдрос повелел впустить ее и привести к нему. Когда же гости вошли в тронную залу, стражники и воины государя Маэдроса поразились отдаленному сходству этой женщины с Индис Прекрасной — второй супругой государя Финвэ. И как Индис Прекрасная, была эта аданет дочерью и сестрой вождя, и носила она золотые косы, и речь ее была приветлива и любезна, играла она на арфе и флейте, а красота ее, хоть и уступала девам из эльдар, все же радовала сердце. Поклонившись государю Маэдросу, сказала аданет, что это дитя — она вывела перед собой пригожую девочку — принадлежит ее народу, что любит мать и родня ее больше жизни, но негоже дочери не знать имени своего отца и сородичей его, потому что так поступают лишь преданные Морготу вастаки, а не эльдар и эдайн, чтущие родство и вежество. Также поведала аданет, что ничего не просит для себя и своей дочери и не попросит впредь, ибо ведомы ей законы и обычаи эльдар, и не смеет она больше задерживать государя, на что князь Маэдрос сказал, что дети его брата — все равно что его собственные и не желает он, чтобы невестка его скиталась по лесам, как бродяга без роду и племени. — …Мне от вас ничего не надо. Но услышала я, как мать моя поет дочери в уши о том, каким славным воином был ее отец, как левая рука его разила не хуже, чем правая, и что мастером он был великим, а пел так, что деревья пускались в пляс, и как погиб он, сражаясь за вашу и нашу свободу в битве Бессчетных Слез, так терпение мое и вышло. Никогда вранья я не терпела, и впредь терпеть не стану. Пойдем, Лоссвен. — Стоять! От грозного окрика Маэдроса во дворе присели кони. Да что там, бесстрашная дружина Химринга — и та перепугалась. Ничуть не смутившись, аданет взяла дочку под руку и продолжила идти, будто ее не волновал гнев Маэдроса. Терять лицо не хотелось, но и отпустить просто так женщину, приведшую в этот мир дитя брата, Маэдрос не мог. Она уже почти дошла до двери, когда Маэдрос обуздал свою ярость и досаду. — Ответь мне на один вопрос, аданет, и можешь идти с миром. — Что хочет узнать государь? — Ты ведь дочь вождя, ты умна и мудростью не уступишь Андрет Саэлинд. Скажи мне, что ты нашла... — В вашем брате? — В этом дурне! Женщина прикрыла лазоревые глаза, вспоминая что-то хорошее. В улыбке ее притаились лукавство и озорство. — Ах государь, девять лет прошло с тех пор, и память у меня и в прежние времена была девичья. — Беличья, ты хочешь сказать? — Нет, девичья, государь. Но помню я, что брат ваш в ту весну был столь красив и печален, и лез в пасть всякому пауку или варгу, а я не устояла, ибо среди народа матери и отца моих есть пословица: «Хорошие сапоги, надо брать, пока вастаки не умыкнули». Я же не собиралась за князя Келегорма замуж, куда уж мне, но отчего бы, решила я, мне не провести время, а ему не скрасить мне ночь? — И как, скрасил? — Насмешливо спросила вчерашняя халадинка. — О, да еще как! И тогда заговорила женщина из народа Халет вольно и свободно, и предложила она сестре своей по несчастью поделиться впечатлением о мужских статях князя Келегорма, который, однако, изрядно смутился, забрал обоих своих детей и повел их смотреть на лучших коней Амон Эреб, черных, как ночь, и белых, как снег, и рыжих, как пламя, с горячей кровью лошадей Благословенной Земли. Догнав их, государь Маэдрос впечетал брата в крепостную стену, схватил за шею и грозно вопросил, сколькими же детьми обзавелся беспутный князь Келегорм, бродя по лесам? Князь Келегорм отряхнул одежды и рукава и ответил, что сколько бы не пришло женщин и детей — все его. От этих государь Маэдрос ощутил сильный гнев и схватил первое, что подвернулось под его левую руку. К несчастью князя Келегорма, это оказалась монтировка дивной нолдорской работы, которая погнулась об его спину зигзагом, но и тогда государь Маэдрос не растерялся и на глазах у всей крепости Амон Эреб вымыл младшим братом полы. Три раза, как и учили государя отец с матерью еще в аманские времена, когда помогал он им в мастерской и кузне. ...Никогда прежде двор их крепости не был настолько чистым, да что там, блестящим, как драгоценные камни! Маэдрос тяжело дышал. По вискам и лбу его катились градины пота. Страдалец, говорите? Разбитое сердце, говорите? Есть и пить не может?! Да на этом трутне и бездельнике можно землю возделывать! Завтра же на целительное голодание! — Дядя, то есть государь, — голос у девочки Лоссвен оказался чистым и мелодичным, — не бейте, пожалуйста, своего брата. Так Маэдрос понял, что попал во второй раз, что если не призовет этого беспутного и безответственного к порядку, то будет его детям вместо отца и матери и даст все, что должны давать родители. Но прежде, кажется, придется написать в Тирион, и попросить полудядю... просто дядю Арафинвэ узнать, кем же считать племянников: эльдар или атани?! Смертные они или нет? А ведь еще уговаривать орлов доставить послание, и неизвестно, возьмется ли Торондор или нет, и какую взятку за это потребует. Келегорм сидел на земле и пытался вытащить из посеревших волос листья и веточки. Знал, что виноват, поэтому не сопротивлялся. Наоборот, этот олень гулящий был горд собой, как будто разгадал секрет отца и создал сильмариллы. Вот же кобелина драный. — Это еще почему? — Грозно спросил Маэдрос у восьмилетней козявки, которая всю... «уборку» о чем-то шепталась со старшим братом. — Некрасиво, — сказала козявка и после выдала такое, отчего сам Маэдрос чуть не присел на тех же плитах, — лучше отдайте вашего брата моей маме. Нашим мамам. Они его живо перевоспитают. — Чем? — Копьем и добрым словом, — ответил сын халадинки, — мама говорит, что копьем, мечом и добрым словом можно добиться значительно больше, чем просто добрым словом. Взмыленному привратнику, который бежал так, словно за ним неслось балрожье стадо, Маэдрос уже не удивился. — Мой государь, у врат стоит женщина из народа Беора с сыном и дочерью. — Что стоишь? Веди. С того дня число женщин, родивших князю Келегорму детей, прибывало и прибывало. Государь Маэдрос становился все мрачнее, братья из любви и уважения взяли на себя заботу о юных племянниках и племянницах, а насмешки до поры до времени держали при себе. Князь Келегорм же совершенно не ведал стыда, и едва поняв, что больше его не будут бить, предложил трем аданет последовать с ним в ближайшим лес и вспомнить былое. Не то, чтобы аданет не хотели освежить приятные воспоминания, но князья Карантир и Куруфин, услышавшие предложение столь бесстыдное, не сговариваясь, пошли в кузницу и вскоре принесли нечто, отдаленное напоминающее стальной пояс с шипами. Князь Келегорм не дрогнул и спросил, отчего он прежде не видел этой работы своего брата. Смущение овладело князем Куруфином, и признался он, что на труд этот вдохновил его молот, которым сражался Владыка Тьмы, и что он, Куруфинвэ Атаринке, после битвы Бессчетных Слез долго переживал поражение и бесчестие нолдор. И что возмечталось ему создать такой доспех, который был бы легок и гибок, и сохранял бы жизнь воинов нолдор, но потерпел он неудачу. — Однако пояс мой, — сказал князь Куруфин, — на многое годится, и предчувствую я, что спасет он одного моего брата от последствий легкомыслия, а второго — от греха убийства. — …Это что? — Спросил Келегорм, с любопытством поглядывая на аданет, которых собрался зазвать с собой. — Пояс верности, — ничуть не изменившись в лице, сказал Куруфин, — а то однажды ты возляжешь с Гортхауром, как с законной супругой, а Майтимо разозлится и велит повесить тебя на воротах. Надевай. — Что? Ты спятил? — Вы на него посмотрите: я спасаю его шкуру, а он хоть бы спасибо сказал! И, хотя сердце государя Маэдроса радовалось обретенным детям брата, ведь для эльдар естественно испытывать любовь к родичами своим, ум его занимали думы одна другой тяжелее. Во снах видел он такое непотребство и кошмары, которые не описать ни словами на квэнья, ни речью эдайн, ни языком наугрим. Поборов свою гордость, государь Маэдрос решился написать владыке Тургону — верховному королю нолдор, с которым не говорил мирно с самого Исхода, а затем пошел на поклон великому орлу Торондору и попросил его доставить послания в Тирион, своему дяде и матери, и в город Гондолин. Платой за услугу государь Маэдрос положил четыре мясные коровы. И из великого уважения к делам Маэдроса Полурукого, к его подвигам и несравненной храбрости согласился Торондор переправить письмо за Великое Море и дождаться ответа. — …Не четыре, а шесть, — проклекотал Сорондор, великий орел и глашатай владыки Манвэ, — за меньшее не полетим. Маэдрос рассердился и перешел на квэнья. — Да вы обнаглели, Ондолиндэ же рядом! — Может и рядом, но никто, кроме нас, не ведает туда дороги. А кроме того, князь Химринга, давай-ка посчитаем: первый раз я нес тебя на спине своей бесплатно, хотя и норовил ты упасть и убиться об камни, и лягался, подобно необъезженному коню... — Я был в бреду! — И мне это ничего не стоило, ибо Хитлум, как и Гондолин у нас, великих орлов, под боком. Но мне же предстоит лететь через Великое Море. Как не утомиться в дальней дороге? — Я же не владыку Манвэ прошу нести! И не Моргота! — Дорогуша, за владыку Манвэ ты бы отдал мне все четыре стада и был бы счастлив. А Моргота на своей спине я бы не понес, ищи другого дурака превращаться из честного орла в лысого грифа, тьфу ты, пропасть. Не птица, а позорище. — Шесть коров? — Три сейчас, три потом. — Уговорил, рауг языкастый! — Благодарю тебя, князь Химринга, за доброту и уважение. Прими же и мой совет: отклюй женилку брата своего, пока не навлекла она на вас неисчислимые беды. — После пророчества Намо? Получив послание от кузена, государь Тургон немало удивился, однако ответ дал ясный и непротиворечивый. И хотя владыка Гондолина не любил сыновей дяди своего, а поначалу вовсе решил, что над ним зло шутят, но, быстро овладев собой, государь сел за ответное письмо — истинный светоч мудрости и красноречия во мраке косноязычия и тьмы будущих времен. Пока государь Тургон подбирал подобающие случаю слова и выражения, советники его, лорды Глорфиндэль и Эктелион стояли рядом с торжественными лицами и перебрасывали друг другу трубу дивной нолдорском работы. «После того, как великий орел Торондор принес нам письмо от владыки Химринга, мы, Турукано из Дома Нолофинвэ, весьма удивились и долго не могли поверить собственным глазам...» — …А потому я спрашиваю тебя, Маэдрос Феанарион, не пьян ли ты и не повредился ли рассудком? Впрочем, на этот вопрос можешь не отвечать, вы, дети Феанаро, всегда были безумны». Так, это можно опустить, это лишняя лирика. Между нами говоря, Турукано ужасно тяжеловесен, я еще в юности советовал ему поработать над легкостью и плавностью речи, но кто и когда слушает бедного Кано? Эх, Турукано, Турукано, вовсе не хотел я тебя оскорбить... Читал Маглор с выражением, в лицах передавая и удивление, и негодование их застенного короля. — «Законы и обычаи эльдар гласят, что рождение детей и супружеская любовь — часть брака, однако для нее вовсе не обязательна страстная любовь, вольно и взаимной склонности мужчины и женщины…» О Эру, вот зануда, я это и без тебя знаю! «Однако кто ведает, до каких пор распространилось искажение в полубрате нашем». Турукано, друг мой, у тебя плохо получается язвить. «Ведь при рождении и зачатии ребенка женщина рискует собой, своим телом и духом куда больше, чем мужчина». И это я тоже знаю, спасибо, что бабушку Мириэль сюда не приплел, законник! «И если единение между супругами — часть брака, и благодаря ему узнаем мы радость Дней Детей, и становимся родителями, то любить его — часть нашей природы». Мне любопытно, он Эленвэ, когда еще в женихах ходил, точно также пел в уши? Святая женщина. Я б убил. — Тебя и не звали замуж. — Майтимо, ты тоже не умеешь шутить. — Дальше. — «Однако искажение Моргота, личная, склонная ко злу…» — Какому козлу? Где козлы? — Тьелко, ни слова. Тобой давно полы не мыли? — Мееее!!! — Амбарусса, я ведь вами тоже полы могу вымыть. — «Склонная ко злу воля и свободный выбор мужчины могут сделать так, что плотская любовь будут ему милее и жены, и детей…» Дальше опять пошла лирика... — Это точно, — лихо улыбнулся Келегорм, сразу сделавшись похожим на объевшегося сливок кота, — не то, чтобы я любил всех своих аданет, детьми вовсе обзаводиться не собирался, но само занятие... само занятие мне очень нравится. Эй, что вы на меня все смотрите, как на змею? — Не как не змею, — прорычал Маэдрос, — а как на козла! Братья, а не забить ли нам его во славу папы и самого Эру? — Намо не одобряет братоубийства! — Намо — в Мандосе, а я до сих пор понять не могу, то ли тебя, дурня и позор семьи, холостым считать, то ли, прости Эру, многоженцем?! На десятый же день, когда женщины князя Келегорма перезнакомились между собою, и пересчитали они детей своих, и называли отныне друг друга сестрами, в крепость Амон Эреб пришла некая дева с большой серой собакой. Дева эта принадлежала к народу Беора, а Берену Барахириону вовсе приходилась родней по матери. Сходство их бросилось в глаза князю Куруфину, который сразу почуял недоброе и велел стражникам Амон Эреб не пускать чужачку, и говорить всем, что брат его ушел бродить по лесам, и раньше следующего лета ждать его не стоит. Задумалась дева, ибо видела она, что благородные эльдар, о которых столько рассказывала ей мать, не только не рады ей, но и бесстыдно лгут. Опустилась на востоке ладья Ариэн, и сказали деве, что время позднее, и лучше бы ей убраться по-здорову. Дева же улыбнулась, и сияло чело ее ярче Луны и звезд. — Ничего, я подожду, — сказала она и стремительно влезла на стену, и перемещалась она неуловимо быстро, подобная горной кошке, с легкостью уклоняясь от стрел и дротиков. Собака ее осталась за стенами крепости и легла посреди дороги, и никакая ругань не могла сдвинуть ее с места. Очутившись во дворе, дева увидела почти два десятка детей разных возрастов, играющих в штурм Ангбанда, и по мере того, как подходила ближе, она смеялась все громче и заразительней, и вторило ей громкое эхо Амон Эреб. — …Князь Келегорм, кобелина сластолюбивый, а ну, выходи! Я желаю говорить с тобой! Молчание было ей ответом, лишь ветер гонял по каменным плитам опавшие листья, да жались друг к другу братишки и сестры. Все дошли. Все здесь. — Выходи, ты трус! Девочонки-аданет испугался?! Где же твоя доблесть и храбрость?! Никак орки слопали и отравились?! — Девочка, — раздался позади нее глубокий голос, — половины того, что ты здесь наговорила, хватит на поединок до смерти. Из тени вышел высокий черноволосый эльда с огненными глазами. Маглор. Князь-шаман. — Я не боюсь смерти, — сказала она в запале, — отчего эта шелудивая псина не выходит?! — Оттого, что мой старший брат и король снова моет им полы. Скажи, неужели этот беспутный дурак додумался взять тебя силой? Если так, — князь-шаман вынул меч из ножен, — снеси ему голову и ни о чем не жалей. Гнев утих в ее душе, как море после бури. — О нет, князь Маглор. Никто не насиловал меня. И поведала дева, что князь Келегорм ей отец, и что пока не исполнилось ей пять лет, часто навещал он мать ее и оставался на ночь. Что однажды ночью напали вастаки, и перебили всех мужчин в поселении, а женщин и детей угнали в рабство. Что мать не выдержала тягот пути и дурного обращения и умерла от болотной лихорадки. О себе же дева сказала, что вастаки обращились с ней дурно, и звали остроухим отродьем, а когда ей сравнялось пятнадцать лет — едва не отправили в Ангбанд вместе с несколькими пленными эльдар, потому что на нее указал наместник. — …Только я не стала ждать, пока меня уморят непосильной работой или снасильничают, а посреди ночи перерезала охотникам на рабов горло и сбежала. — Сколько эльдар ушло с тобой? — Четверо. Трое ушли, и не ведаю я их дороги, а четвертый был совсем плох. Всю зиму ходила я за ним и выцарапала у смерти. Он взялся меня учить воинскому ремеслу, и пять лет был мне отцом, старшим братом и товарищем, пока не загрызла его, — горло свело от вновь накатившей ярости, — морготова тварь. Она могла бы рассказать, как осталась на Севере, как наводила ужас на вастаков и тварей Моргота, как не могла сколько-нибудь утолить свою месть. Как полгода назад прибилась к шайке халадинов и увидела, что сын одной из разбойниц похож на ее отца. Один, другой… она нашла всех и убедила требовать справедливости. А в чем заключалась та справедливость, она не ведала, потому что всегда сначала дралась, а уж потом думала. — И тогда я решила: да будь что будет, разыщу всех, кого смогу и подобью пойти сюда. Не ради денег или власти, а чтобы отцу... чтобы князю Келегорму хоть на миг стало стыдно, и он завязал свою женилку фалатримским узлом. Его же, — она рассмеялась, чтобы не заплакать и не показать своей слабости, — кобелину такого, ни одна приличная эльдэ в мужья не возьмет и в сторону его не посмотрит! — И тебе что, — спросил ее князь-шаман, — от этого легче станет? — Ста... — Запальчиво начала она, но послышался страшный грохот, и высоченный рыжий эльда пинками выгнал во двор младшего брата, уже не столь прекрасного, но по-прежнему среброволосого. — Все слышал?! — Я думал, Мори и Эмельдимир погибли при набеге! Я не знал! — Паучье отродье, ты что, девчонку в мою честь назвал?! Да я тебя!!! Ей вдруг стали безразличны и чужие оправдания, и высокая политика, и собственная месть. Месть не могла вернуть ни ее матери, ни того, кто учил драться и защищать себя. — Не знал? Да кто тебе давал такое право, не знать? Князь Келегорм стоял, охваченный стыдом и гневом, ибо когда-то взял он женщину по имени Эмельдимир из насмешки, из сходства с ненавистным человеком, и теперь пожинал горькую полынь, которые сам же посеял. В женщине, что стояла перед ним не видел он ни любопытства эдайн к чуду, ни прежней восторженно-нежной любви и нетерпения. Только ненависть да обиду длинной в два десятка лет. Просить прощения и признавать свою вину ни один из сыновей Феанора так и не научился. Пояс верности невыносимо давил на члены его и вызывал нервную почесуху. Молчал и государь Маэдрос, потому что болела спина его и ныли руки, так как за минувшую неделю не раз и не два он не только мыл полы младшим братом, но и гонял его с мечом по всей Амон Эреб. Усталость одолела тело его, и подумал государь Маэдрос, что если сейчас свалится с небес какая стремная долбанина, то он и не подумает сопротивляться. Князья Куруфин и Карантир, три дня и три ночи сидевшие над сметой, клевали носами и хотели обняться с подушкой. Одни лишь Амбарусса помнили о своих обязанностях дядей и пытались загнать расшалившихся детей спать. «Нам еще жениться, — заявили они, — на ком еще тренироваться, как не на котиках и на племянниках?» Тень громадных крыльев закрыла Луну и звезды, затем раздался крик столь мерзкий, что уши заложило у всех эрухини по обе стороны Великого Моря. Стражники на стенах схватились за мечи и копья, и натянула лук женщина из халадинов, но в мгновение ока опустилась с небес Тхурингветиль, глашатай Саурона и ужас всех разумных, и крылья ее лежали плащом, а на груди ее мирно спали двое невинных кровососов. — Ты, — обратилась она к деве из народа Беора, — никак, ищешь братьев и сестер? — Может и ищу. — Забирай, — сказала Тхурингветиль и сгрузила свою ношу на траву, — а с меня хватит! Первым пришел в себя государь Маэдрос, ибо с этой летучей мышью связывали его отношения давние и не сказать, чтобы добрые. Стрелы, пущенные обоими Амбарусса, Тхурингветиль не только поймала, она их перегрызла в полете. — Ты, порождение Моргота... — А ты — своего папеньки. Помолчи, когда рабочая женщина говорит! Забирай детей своего брата и делай, что хочешь. А у меня работа, у меня отчет по запытанным и замученным недописан, у меня еще парочка нолдор из Хитлума не выпита, я не могу отвлекаться на детей. Алименты платить — согласна, брать на выходные — тоже, но пускать слюни вот на это.... Ищи другую дуру! Мне декретный отпуск не положен! Выплюнув это, полетела Тхурингветиль на север, где ждали ее новые пытки и изуверства. Впервые в жизни сыновья Феанора не знали, что сказать. Они молча охуевали. Едва маленькие кровопийцы почувствовали, что мать оставила их, как залились они слезами и попытались цапнуть князя Карантира за ногу сквозь сапог, но не сумели одолеть кожу гномьего дубления, обиженно заревели и залились слезами. — У меня один вопрос, — задумчиво протянул князь Маглор и выхватил меч, — Туркафинвэ Тьелкормо, у тебя что, настолько нет вкуса, что ты вот с этим... — Ну, — покраснел князь Келегорм чуть ли не впервые в жизни, — это я не ее, это, скорее, она меня! Это не так страшно, я эльда весьма широких взгля... Майтимо, назад! Лишь чудом в ту ночь государь Маэдрос не стал братоубийцей. Но полы он вымыл в очередной раз, распевая при этом «О Элберет Гилтониэль», и казалось ему, будто сама владычица Варда улыбается с небес звездным светом. Новообретенная племянница подпевала ему, весело размахивая метлой, а после помогла нести бревно, то есть своего отца, к озеру, где государь Маэдрос не оторвал, а всего лишь вымыл младшему брату голову. Утром князья Куруфин и Карантир пришли грустные и трезвые и сказали, что с детьми этой дурной собаки надо что-то делать, а то ведь вырастут и не честные люди, и не благородные эльдар. — Что вы предлагаете? — Государь Маэрос мрачно дожевывал овсянку. — Изучать их, — подмигнул ему князь Куруфин и поднял кубок с вином, — выходит, мы с людьми вполне совместимы, потомство у нас жизнеспособное. С такими детьми и Ангбанд разнести можно, только подучить сначала. Ты на Мори погляди, какая девочка! Сразу видно нашу породу. — И то верно, — сказал князь Маглор и вгрызся в куриную ножку, — все, что делает мой младший брат руками и головой, я сейчас про политику, столь позорно, что папа бы умер от огорчения. Но зато, кажется, дети хорошие получились. Государь Маэдрос прикрыл лицо рукой. — Делайте что хотите! Через два десятка лет воинство нолдор взяло и разнесло Ангбанд по кирпичику, камня на камне не оставив. Моргот, правда, сбежал в другое измерение, прихватив при этом сокровищницу нолдор и два оставшихся сильмариля, и искали его еще три эпохи, и тосковал Гортхаур Жестокий в разлуке, и чинил он множество козней, и потонул из-за него Нуменор — величайшая земля людей. Но это была уже совсем другая история. И рассказывают ее тэлери только после пятой пинты хоббичьего эля.
