Barrel

Жизнь мимолетна — тем более, когда ты собственными руками подносишь лезвие ножа к красной нити судьбы. Это то, что Тошинори — Всемогущий — делает каждый день. Держит пистолет так крепко и близко к глотке, что ощущает вкус металла, задыхается от запаха пороха. Он держит его там в течение трех часов, а затем с облегчением отдергивает, не спустив курок. Иногда Тошинори задерживает эту пытку. Ему приходится. Как и со злодеями — теми, кто напал на учеников. Кто причинил боль его друзьям. Переломал каждую косточку в руке Айзавы. А что еще ему оставалось делать? Только засунуть метафорический пистолет так глубоко в горло, что тот перекрыл дыхание. И вот что случилось — Тошинори подавился. Он смотрит направо; Мидория лежит рядом с ним с перебинтованными руками, волосы взъерошены. Тошинори благодарит свою счастливую звезду за этого отчаянного ребенка и его золотое сердце. В больничной палате прохладно, несмотря теплую погоду снаружи. Тошинори видит через окно пышные деревья, солнце и милых старшеклассников, болтающих внизу — тех людей, кого всю жизнь стремится защитить. Всех, кроме одного. Тошинори умудряется выскользнуть из постели; он знает, что ему грозит лекция о благоразумии и достойном взрослого человека поведении от Исцеляющей Девочки, но ничего не может с собой поделать. Тошинори сказали, что Айзава в порядке, но он должен убедиться в этом сам. Айзава много раз пытался убедить его, что не слишком пострадал — сказал, что ему не нужна помощь в то время, как на самом деле едва не лишился руки, велел всем бежать как можно дальше, хотя у самого были переломаны обе ноги. Не самые благополучные времена. Тем не менее, все, о чем Тошинори может думать — это та битва; Айзава, без сознания, истекающий кровью, истощенный и сломленный. Он так яростно сражался, чтобы защитить своих детей. Тошинори ковыляет по коридору; пробирается мимо группы незнакомых офицеров и заглядывает в несколько случайных больничных палат, прежде чем находит Айзаву. И боже, при виде Айзавы сердце Тошинори разрывается. Единственное здоровое легкое сжимается в спазме. Айзава неподвижен, лицо забинтовано, руки закованы в гипс. Медицинское оборудование ритмично пищит, оповещая об ударах сердца. Тошинори застывает на месте. Он не уверен, насколько долго стоит вот так — насколько долго наблюдает, как грудь Айзавы раз за разом вздымается, застывает и опускается обратно в мирном ровном дыхании. Быть героем очень тяжело. Заботиться о людях очень тяжело. Всемогущий не жалуется; Тошинори тоже, но он, по меньшей мере, готов это признать. Боже, иногда эта ответственность кажется ужасающе неподъемной. Он со вздохом разворачивается к выходу, но замирает, услышав приглушенный голос. — Яги. Тошинори останавливается, одной рукой оперевшись о дверь, а другую прижав к раненому боку. Он поворачивает голову — смотрит на все ещё неподвижно лежащего на постели Айзаву. Тошинори прочищает горло и шепчет: — Айзава? — Так и думал, что это ты, — бормочет он сквозь бинты. Тошинори с трудом выдавливает из себя улыбку, надеясь, что Айзава каким-то образом почувствует ее. Он кладет руку на изголовье больничной койки: — Хах, как ты догадался? — Ты чертовски громко ходишь. Тошинори фыркает; вытирает рукой намокшие глаза, потому что, черт возьми, возможно, он время от времени и не ладит с Айзавой, но беспокоится о нем ничуть не меньше остальных. — Я так злодеев пугаю, — шутит Тошинори. Повисает долгое, затягивающееся молчание. Кардиомонитор пищит, напоминая Яги, что они оба все ещё здесь. Что они выжили. — Что ты с собой сделал? — Айзава спрашивает тем же монотонным голосом, приглушенным бинтами. — Ничего такого, что могло бы тебя удивить, — Тошинори движется в дверном проеме. — Тебе стоит отдохнуть. Может быть, я ещё загляну к тебе попозже. — Только не помри, — это все, что говорит Айзава, но для Тошинори этого более чем достаточно. Когда ему говорят, что Айзава может потерять зрение, Яги кашляет с кровью. Для этой формы подобное не необычно, но кровь взялась не из легких, а из-за того, что он прокусил собственный язык, борясь с эмоциями, которые ему не позволено показывать. Мидория выздоравливает очень быстро; он часто навещает Тошинори, что довольно мило. Яги тоже относительно скоро поправляется. В день выписки ему говорят, что Айзава сможет полностью восстановиться, и Тошинори снова кашляет кровью прямо на пол в кабинете Исцеляющей Девочки. Он не уверен, когда начал так сильно заботиться об Айзаве. Возможно, Тошинори просто заботится обо всех окружающих. В нем поселяется печаль. Его сердце болит; болит за Мидорию, обреченного взять на себя бремя силы Один-За-Всех. Он чувствует подавленность каждый раз когда отмечает, как его силы медленно ускользают из его тела, будто песок сквозь пальцы. Тошинори медленно становится бесполезным и остается в этом жалком теле, чтобы увянуть и умереть. Как Всемогущий, он прекрасен. Любимая всеми звезда, что хранит в себе надежду на лучший мир. Но это опустошенное «я» бесполезно. Тошинори ни на что не способен двадцать три часа в сутки. Он жалок. Так жалок. Когда Тошинори впервые видит Айзаву без бинтов, его сердце снова делает эту глупую вещь — сжимается, как барабан Тайко. Айзава выглядит таким же усталым, как и всегда — взъерошенный, с полуприкрытыми глазами и руками в карманах. Они одни в учительской; Яги — Всемогущий — улыбается и машет рукой. — Айзава! Друг мой! Вижу, ты полностью исцелился. — Ммм, — бормочет он, склонившись над кофеваркой. — Как твои глаза? Рука Айзавы сжимается в кулак, и он ворчит: — Нормально. — Замечательно! — Всемогущий ухмыльнулся и убрал руки за спину в вежливом жесте. — Я… э-э… как бы… — Чего тебе? — Айзава жует овсянку и наливает себе кофе. Он все столь же прямолинеен. — Ох, — Всемогущий поправил свой пиджак. — Просто хочу немного поговорить! Теперь, когда ты исцелился, и все такое. Я думаю, нам действительно нужно обсудить произошедшее. После небольшой паузы Айзава ставит чашку и оборачивается к Тошинори. Его налитые кровью глаза сужаются, волосы красиво обрамляют лицо. — Не утруждайся. — Чт… — Если хочешь поговорить, не спрашивай в этой проклятой оболочке, — Айзава скрещивает руки на груди. — Ты же знаешь, как я ненавижу это дерьмо. Всемогущий останавливается, на мгновение удивленно замолчав. Испуская пар, его тело возвращается к истинному облику: становятся непослушными волосы, сдуваются мышцы. Ослабевает боль в боку. Тошинори прищуривается и закатывает рукава своего слишком большого пиджака. — Перестань огрызаться. Ты же знаешь, нам нужно поговорить об этом. — Ммм, — Айзава снова берет свою кружку. — Видишь? Уже лучше. Тошинори вздыхает и потирает глаза левой рукой. Он защелкивает замок на двери и с раздражением садится. — С тех пор… с тех пор, как ты попал в больницу, я уверен, что ты слышал о последствиях боя. — Теперь у тебя есть только час, — Айзава пьет маленькими глотками. — Стыд и срам. — Это совсем не смешно. — Похоже, что я шучу? — Я больше не могу сражаться. — Тошинори кладет голову на руки. — я должен беречь свою энергию. И использовать то, что осталось, чтобы помочь этим детям. — Зато… — Айзава вскрывает еще один пакетик сливок и наливает его в свой кофе. — Мы сможем чаще видеть настоящего тебя. Тошинори скрипит зубами и сурово смотрит на него с другого конца кабинета. — Ты не понимаешь всей серьезности ситуации. Черт возьми, я думал, что из всех людей именно ты сможешь понять. — Нет, Яги, — Айзава говорит тем же ровным тоном. — Ты единственный, кто не понимает. Больше всего нам нужен настоящий ты, — он отпивает. — Яги — не фальшивая обертка для публики. Яги может сделать больше хорошего для этих детей, чем мог бы Всемогущий. Хватит этой гребаной лжи. Тошинори открывает рот и тут же его закрывает. Айзава продолжает, небрежно пожимая плечами: — Итак, символ мира уходит в отставку. Неужели люди думают, что он может жить вечно? — он фыркает. — Если да, то они идиоты. — Людям нужна надежда. — Они смогут найти кого-нибудь другого, на кого можно равняться, — Айзава невозмутимо смотрит на него, и внезапно его поза становится более расслабленной. Айзава отлично умеет выглядеть комфортно в собственной коже. Яги этому пока не научился. Айзава неспешно идет к двери. — Или закончится это бессмысленное идолопоклонение. Видит Бог, я не хочу, чтобы какому-нибудь несчастному ребенку пришлось перенять это бремя на себя. Дверь с тихим щелчком захлопывается. Яги остается обдумывать жестокую правду. Он проводит больше времени за кулисами. Тренирует Мидорию; изредка сражается — всего по часу в день; но большую часть времени проводит здесь, разбирая бумаги, обдумывая решения со школьным советом. Скука смертная, но хоть что-то. Яги ненавидит эту форму. Презирает ее. Ему трудно поднимать тяжёлые вещи. Идти вверх по лестнице. Есть кое-что, что грызет Тошинори на задворках сознания. Грызет, как надоедливая моль любимый свитер. Тошинори протирает классную доску, сметая тщательно начерченные боевые стратегии, которые они с детьми разбирали на уроке. Дрожащие руки опускаются. Тошинори поднимает их, но они падают снова. Он слышит смешок недалеко от себя и разворачивается, крепко сжимая тряпку в руках. Айзава смотрит на него через всю комнату из-под полуприкрытых глаз и выглядит скучающим. Впрочем, как и всегда. — Серьезно, — Тошинори снова поворачивается к черной доске, — я все еще не могу поверить, что ты предпочитаешь эту форму Всемогущему. — Ты что, шутишь? — Айзава отвечает, его голос привычно мягкий и низкий. — От его жизнерадостного лучезарного лика у меня болит голова. Честно говоря, это должно звучать оскорбительно, но Тошинори с удивлением обнаруживает, что смеется. Он проводит рукой по лицу; кожа ощущается ужасно тонкой и нежной — мужское эго Тошинори почти задето этой текстурой. — А ты похож на Дебби Даунер. — По крайней мере, в этой форме ты выглядишь неплохо. Как обычный человек, — сонно отвечает Айзава, вставая и отходя от стола. — Обычные люди не подходят для спасения жизней. — Ты спас более чем достаточно за это время, — Айзава стискивает зубы. — Да перестань уже хандрить. Позволь другим героям взять на себя хоть немного ответственности. Тошинори замолкает; замирает, когда к нему подкатывает осознание. Осознание того, что нет, на самом деле ему не станет лучше. Что теперь он должен научиться доверять другим. К этому трудно привыкнуть. Директор школы предлагает ему постоянную работу преподавателем; Яги ценит это больше, чем способен показать. Он рад узнать, что с ним все ещё считаются. Все еще помнят, как силен Всемогущий. Однако он стал замечать присутствие Айзавы чаще, чем обычно. Может показаться, Айзава принадлежит тому типу людей, которых ничто не колеблет; которые делают свое дело и мало волнуются об окружающих — и такое впечатление о нем обманчиво. Просто стоит лучше присмотреться. Тошинори видит, как Айзава наблюдает за ним, из угла кабинета, на диване в учительской, по дороге домой… Это странно. Впрочем, Тошинори нисколько не возражает; пока они ладят, его все устраивает. Иногда Айзава снится Тошинори. Во сне Тошинори несет Айзаву, избитого, окровавленного, в своих руках. Он передает тело кучке испуганных детей. На лице Всемогущего не застыла улыбка. В беззащитных глазах не скрыть страх. Это воспоминание. Яги вскакивает в постели, растрепанная челка падает ему на лицо, глаза расширены, грудь тяжело вздымается. Самое неожиданное, что иногда этот сон вызывает в его сознании образ обычного, здорового Айзавы, за которым неизбежно следует мысль. Прекрасный. Привлекательный. Постепенно Тошинори убеждается в том, что не выдумывает. Айзава определенно наблюдает за ним больше. И это особенно беспокоит, потому что Айзава редко проявляет интерес к чему-либо — «редко» вплоть до «никогда». Как бы то ни было, Тошинори от этого становится особенно неуютно. Он стоит на школьном балконе и смотрит, как тренируются внизу дети, беззаботно болтая друг с другом. Айзава стоит рядом с ними, засунув руки в карманы; его воспаленные глаза обращены куда-то вдаль. Тошинори кладет руки на перила и вздыхает. Прохладный ветер изредка шевелит его волосы, роняя на глаза раздражающую челку. Тошинори не может перестать смотреть на Айзаву. Он такой красивый — его длинные волосы, расслабленная поза, вообще все. Красные глаза устремляются на него; Тошинори слишком удивлен, чтобы отвести взгляд. Айзава смотрит достаточно долго, чтобы Яги успел заметить, как его взгляд движется от ботинок к голове, прежде чем он отворачивается. — Ты что, хочешь навсегда стереть мою причуду? — шутит Тошинори, хотя и немного нервно, когда они однажды сидят в учительской комнате. Айзава моргает с пустым выражением лица — знак, переводящийся как «нет, придурок». Тошинори потирает затылок и откидывается на спинку дивана: — Господи, ну и дурак же ты. — Мне просто любопытно, вот и все, — Айзава кладет голову на руку, оперевшись локтем на диван рядом с Тошинори. — Я привык видеть тебя в той противной форме. Когда ты собираешься купить себе одежду по размеру? Тошинори смотрит вниз на свои ноги. Да, он все еще одет в неподходящие брюки и мешковатый пиджак. Он похож на маленького тощего мальчишку, которого родители нарядили в одежду старшего брата. — Я… — Тошинори моргает и с нервным смешком трет переносицу. — Наверное, мне нужно время, чтобы привыкнуть к себе. — Мм, — Айзава выглядит скучающим. Тошинори все еще чувствует жар от его взгляда. Тошинори вздыхает. — К этому трудно привыкнуть. Раньше я проводил все свое время в теле Всемогущего. В этой форме чувствуешь непоколебимую уверенность в себе. Тяжело вдруг потерять ее. Айзава приподнимает бровь. — А теперь что? Неужели стесняешься? Яги кашляет кровью и недоверчиво смотрит на него. Оглядывает себя сверху вниз, снова поднимает голову. — Ты что, издеваешься надо мной? Айзава фыркает и поднимает голову от руки. Черные волосы рассыпаются по его плечам. Тошинори отмечает, как они отрасли. Айзава почесывает щеку, прямо над щетиной, и фыркает. — Я никогда не понимал общепринятых стандартов красоты. Тошинори сглатывает, и его грудь вздымается от резкого дыхания. Его ладони внезапно вспотели. Айзава встает с дивана, становясь напротив него. — Все всегда говорили о том, как прекрасен Всемогущий, — он преодолевает расстояние, снимая «шарф» с шеи и бросая его на кофейный столик. — Я никогда не находил эту форму привлекательной. Слишком высокий. Громкий, как дьявол. У Яги сдавливает горло, сердце колотится быстрее. Он не совсем понимает, о чем говорит Айзава, но уж точно не собирается его останавливать. Айзава скользнул к нему на диван, правым коленом упираясь в подушки у левого бедра. Его рука тянется к спинке дивана, и Тошинори сглатывает новую порцию крови. — Эта форма лучше, — бормочет он, голос серьезный и глубокий. — Тише. Красивее. Красивее?! Тошинори ощущает, как на него накатывает беспомощность, когда его лёгким движением пригвождают к спинке дивана, — и определенный уровень возбуждения, когда Айзава седлает его колени. По сравнению с Всемогущим, Тошинори меньше ростом, не семь футов, а, может быть, шесть. Такого же роста, как Айзава, только костлявее. — Что ты делаешь? — бормочет Тошинори тихо и податливо. Айзава пожимает плечами. — То, чего хочу. В этот момент мозг Тошинори коротит. Айзава упирается руками в спинку дивана у изголовья — руками, переломанными ещё пару месяцев назад. Яги особенно четко видит заживший шрам под его правым глазом. Тошинори не уверен, когда приподнимается со спинки дивана; не уверен, почему его рука тянется к голове Айзавы и притягивает его достаточно ближе для поцелуя. Спина Айзавы слегка изгибается, голова наклоняется, волосы падают между ними. Это почти смешно; они оба такие лохматые, а губы потрескавшиеся и сухие. Айзава двигает языком, чтобы коснуться его губ, и внезапно Тошинори становится намного лучше. Яги выдыхает через нос, стараясь не обращать внимания на то, как дрожит его рука на шее Айзавы. Кожа такая теплая, мягкая, его губы скользят медленно и лениво. Айзава целует точно так, как Тошинори предполагал: осторожно жмется, медленно отстраняется, тягуче и спокойно. Не то чтобы Яги много думал об этом раньше. Что-то скручивается в животе Тошинори, когда они целуются; он знает, что это не его рана — боль слишком сладкая. Слишком приятная. Айзава чуть отодвигается назад, дышит через нос и отталкивается. Тошинори приоткрывает глаза, совсем чуть-чуть, и видит, что взгляд Айзавы полностью сосредоточен на нем, усталый и спокойный. Тошинори сдвигается и подавляет удивленный звук. Он втягивает воздух и пристально смотрит, но Айзава не делает ни малейшего движения назад. — Хм… — Тошинори моргает. Его тело непроизвольно вздрагивает. Сердце слишком сильно колотится. Айзава закатывает глаза и садится обратно на бедра Тошинори. — Ты ужасно жёсткий. Тошинори ворчит и поворачивает голову, чтобы проглотить кровь. Он кашляет. — А ты нехарактерно настойчивый. Что это за чертовщина? Айзава пожимает плечами и издает неопределенный звук, его руки падают со спинки дивана вниз, к краю мешковатой рубашки Тошинори. Его пальцы теребят низ подола, прежде чем скользнуть под него, прижимая прохладные пальцы к разгоряченному торсу Тошинори. Яги задерживает дыхание, наблюдая, как руки Айзавы осторожно скользят вверх по его груди, избегая шрама, прежде чем упасть обратно. — Скажи мне, — Айзава слегка ерзает на коленях. — Яги девственник? Тошинори фыркает. — Ты серьезно? — Я говорю не о Всемогущем, — Айзава закатывает глаза. — Я говорю об этом теле. Тошинори моргает. Сначала дважды, а потом еще раз, потому что он никогда даже не думал об этом. Тошинори открывает рот, а затем закрывает его. Губы Айзавы растягиваются в ухмылке; его пальцы скользят вниз по подолу. — Забавно. — Наверное… да, — Тошинори думает вслух. — Но это не имеет значения, черт возьми. У меня была классная задница в геройской форме. — Но это не считается, — напевает Айзава и снова приближается губами к уху. — Та форма. — Проклятье, — выдыхает Тошинори, и Айзава хмыкает вполголоса. Трётся щетинистой щекой о раскрасневшуюся щеку Тошинори. Тошинори крепче сжимает волосы Айзавы на затылке — они мягкие. Гораздо мягче, чем может показаться. Он осторожно тянет их, и Айзава следует за его движением, опуская голову, чтобы снова прижаться к нему для нового поцелуя. На этот раз Тошинори облизывает его губы, осторожно обводя их языком, а затем почтительно отстраняется обратно. Айзава издает мягкий, теплый мурчащий звук задней частью своего горла — и Тошинори приходится немного сдвинуть бедра назад, подальше от веса тела Айзавы. Айзава замечает это движение, но не обращает на него внимания. Он просто целует Тошинори, лениво, медленно и чудесно. Это немного сбивает с толку — напористость Айзавы — но Тошинори вовсе не жалуется. У него не было секса с тех пор, как он получил травму — и так давно никого не целовал. Айзава отстраняется с тихим влажным звуком. Его взгляд снова скользит по нему; Тошинори неловко ерзает, когда понимает это. Трудно чувствовать себя уверенно, когда у тебя взъерошенные волосы, мешковатая одежда, слабое и худое тело, потерявшее лоск. Руки Айзавы сжимают запястья Тошинори, они скользят, тянутся вверх по его рукам, сминая рукава большого пиджака. Айзава отстраняется и обхватывает его лицо ладонями. Налитые кровью глаза смотрят на часы, которые беззвучно тикают за диваном. Айзава бормочет. — Время. Яги выдыхает. — Завтра, — говорит Айзава. — Надень что-нибудь, что правильно на тебе сидит. А потом он уходит. Странный, странный, странный. Айзава такой странный. Тошинори кажется, что Айзава любит сбивать его с толку. Он идет домой и очень долго принимает холодный душ, просто чтобы избавиться от странного, нежного чувства в груди. Его квартира не выглядит так, словно в ней живёт герой. Он никогда не интересовался деньгами и роскошью. Наверное, именно поэтому Айзава столь привлекателен для Тошинори. Темные глаза, бледное тело. Медленные движения, ленивое дыхание, как будто каждый вдох утомляет его. Тошинори выходит из душа — стоит перед зеркалом с полотенцем вокруг талии. С его волос капает вода — тонкие изгибы лица выглядят менее болезненными в свете ванной комнаты, но его тело все еще ужасно тощее. У Тошинори есть мышцы на торсе, но они растянуты и искривлены уродливым шрамом на боку. Он роняет полотенце — рассматривает щель между бедрами, едва различимые изгибы голеней. Это жалкое тело, но другого у него нет. На следующий день Тошинори преподает урок в обличии Всемогущего, а после уходит в уборную, чтобы переодеть костюм. У него не так много одежды, которая соответствует этому телу — только один пиджак и пара рубашек Он замечает Айзаву в коридоре. На мгновение кажется, что темные глаза удивлённо расширились — но Айзава тут же исчезает, как тень, и Тошинори остается один в коридоре, потерянный. Он корпит над кипой документов, когда в учительской раздается щелчок открывающейся двери. Тошинори сидит за своим столом, упёршись локтями в столешницу и напрягает уставшие от тусклого света в помещении глаза. Он поднимает взгляд — проходит секунда, а то и две, прежде чем он наконец может разглядеть темную фигуру, скользнувшую вокруг края его стола и дернувшую его за ворот рубашки. Тело испускает пар, готовое трансформироваться, но Тошинори натыкается на глаза Айзавы и неизбежно расслабляется. Айзава пристально смотрит, нахмурив брови, в темных зрачках на секунду словно вспыхивает какое-то пламя, когда он поднимает Тошинори и прижимает его к стене рядом со столом. — Проклятье, — Тошинори стискивает зубы. — Какого черта? — Ты меня послушал, — тихо произносит Айзава. — Хотя никогда не слушаешь, — его взгляд впивается в Тошинори, прослеживая аккуратно простроченные линии костюма Яги. — Это показалось мне хорошей идеей, — язвит Тошинори. Айзава угукает и прижимается всем телом к Тошинори, проталкивает бедро между его ног, сосредоточив пристальное внимание воспаленных глаз только на нем. — Великолепная идея, — он поднимает руки, скользит ими вниз, пальцы цепляются за мягкий материал костюма. Приглушённый серый цвет ткани разительно контрастирует с привычным ярко-жёлтым костюмом Всемогущего. Руки Айзавы хватаются за его талию. Большие пальцы обводят изгиб бедра, натыкаясь на острые края тазовых костей — Да что с тобой такое? — бормочет Яги, слегка склонив голову, когда Айзава наклоняется вперед. — Я продолжаю видеть сны, — говорит Айзава. — О тебе. Это раздражает. — О. — Мне никогда не снятся сны, — объясняет Айзава, прижимаясь губами к шее, там, где воротник касается кожи. Дыхание у него теплое, его щетина немного колется, но это совсем не неприятно. Тошинори вздрагивает. — Наверное, мне просто нравится это тело, — Айзава думает вслух. — Такой большой потенциал. Тошинори фыркает и поднимает руки, чтобы провести ими по телу Айзавы. Он уже чувствует его мускулы, сильные и твердые под пальцами. — У этого тела нет никакого потенциала, Айзава. Оно умирает. — Мы все умираем, — отвечает Айзава и поднимает голову, чтобы прижаться губами к подбородку. Дыхание Тошинори вырывается со звуком «ооохх», его спина, выгибаясь, отрывается от стены, когда бедро между ног немного сдвигается. — Я могу остановиться, если ты хочешь. — Разве я говорил, что хочу останавливаться? Айзава ухмыляется ему в шею, поворачивает голову, чтобы посмотреть на Тошинори, отпечатать в сознании его образ. И снова этот пристальный взгляд ощущается таким… весомым. Он заставляет Яги чувствовать… чувствовать… Как будто он Всемогущий. Как будто он красивый, как будто он уверен в себе так же, как и мир вокруг. Длинные пальцы Айзавы возвращаются назад, толкая, оттягивая, стаскивая пиджак, расправляя рубашку на груди. Они обхватывают плечи Тошинори, опускаются вниз, к бедрам. Тело Тошинори горит. Он не уверен, что может справиться с этим; думает, что единственное оставшееся легкое вот-вот лопнет. Поэтому он снова запускает руки в волосы Айзавы и дергает за них, соединяя их рты в поцелуе. Их зубы стукаются, но Айзава меняет угол, и внезапно поцелуй становится влажным и мягким. Это все еще медленно, все еще дразняще, но Тошинори нравится. Нравится неспешный темп. Чрезвычайно нежное прикосновение к его груди, когда Айзава расстегивает рубашку. Когда последняя пуговица выскальзывает из петлицы, руки Айзавы возвращаются назад к груди, и снова прослеживают путь к животу, талии. Он кладет ладони на его тазовые кости, затем снова обхватывает ткань костюмных брюк, чтобы сжать в руках задницу Тошинори. Поклонение телу одновременно чуждо и знакомо Тошинори. Он не привык быть в такой позиции, когда его тело прижато к стене, а член упирается в крепкое бедро человека, превосходящего его по силе. Тошинори задыхается у его рта — чувствует себя по-подростковому неловко — и стонет. Айзава ухмыляется себе под нос; Тошинори ждет язвительного замечания, но по какой-то причине Айзава его не произносит. — Я бы трахал тебя прямо на этом столе, — говорит Айзава в поцелуй. — Настолько долго, насколько хватило бы выносливости. Тошинори вздрагивает. — Я не думал, что ты любишь грязные разговоры. — А кто сказал, что это грязные разговоры? — Айзава целует его ещё раз, губы влажно скользят по коже. — Я просто констатирую факт. Тошинори издает невнятный звук, задыхаясь в губы Айзавы. Он поднимает руки, чтобы стянуть ленты ткани с чужой шеи, и бросает их на пол. Тошинори бормочет. — Давай я просто тебе отсосу? — потому что, как бы хорошо это ни звучало, он не хочет рисковать тем, что кто-то войдет в кабинет и увидит Тошинори со спущенными штанами, когда Айзава толкается в него сзади. Боже, этой воображаемой картинки достаточно, чтобы заставить член Тошинори дернуться в его проклятых штанах. — В другой раз, — отвечает Айзава. Он подхватывает Тошинори под бедра, и поднимает так, словно он весит не больше пушинки, и сажает его на край стола. Тошинори раздвигает бедра, и Айзава встает между ними. Губы прижимаются друг к другу, руки путаются в волосах и цепляются за плечи. Рубашка Тошинори сползает по рукам, собирается вокруг запястий. Пальцы Айзавы неторопливые и умелые. Они расстегивают его ширинку, стаскивают штаны ровно настолько, чтобы вытащить член. Тошинори захлёстывает волна стыда. Стыда за самого себя. Он хочет трансформироваться — стать Всемогущим, стать Всемогущим, стать… Айзава накрывает его губы своими. Айзава негромкий — на самом деле он почти не издает звуков — но чертовски вкусно пахнет. Он продолжает уверенные, настойчивые движения руками. Тошинори не может вспомнить, когда в последний раз был так возбужден. Айзава притягивает Тошинори к себе, спускает свои джинсы до бедер. На самом деле Яги задается вопросом, действительно ли Айзава планирует трахать его здесь. — Эм… — Перестань волноваться, — Айзава цыкает и сталкивает их бедра вместе. Тошинори не способен отвести взгляд — только вцепляется пальцами в плечи Айзавы и стонет, когда тот обхватывает их рукой. Член Айзавы приятно скользит по его собственному, влажный от смазки, такой же твердый, как и его собственный. — Блять, — Тошинори сжимает зубы и шипит, когда Айзава толкается бедрами. Айзава выдыхает сквозь зубы, медленно целует Тошинори, потому что хочет этого. Он пробно толкается бедрами снова, приноравливаясь. Тошинори думает, что Айзава на самом деле очень хорошо трахается. Думает, что действительно может подставиться для него — чтобы почувствовать, как опускается на него вес этого большого сильного тела. Айзава работает правой рукой, двигая ей в достаточно устойчивом темпе, чтобы возбуждение начало стекать к низу живота Тошинори, но недостаточно быстро, чтобы довести его до оргазма. Тошинори хрипит и тяжело дышит, отрываясь от их поцелуя, чтобы сглотнуть кровь. — Прости, — стонет он и крепко зажмуривается, когда правая рука Айзавы снова сжимается. Айзава только пожимает плечами, слегка вздыхает и снова скользит бедрами вверх. На этот раз Тошинори наблюдает за ним — изучает его лицо. Оно довольно необычное и привлекательное. Левая рука Айзавы оказывается на внутренней стороне бедра Тошинори. Он время от времени сжимает пальцы и продолжает вырисовывать кончиками мягкие неспешные узоры. Он не думал, что Айзава может быть таким нежным, но вот он здесь. Тошинори бормочет проклятие, когда Айзава набирает скорость. Его голова падает вперед, на грудь, светлые волосы беспорядочно рассыпаются между ними, когда Тошинори прижимается лицом к плечу Айзавы и стонет. — Хнннн… Темп становится немного дерганым. Ухудшается координация, но ощущения Тошинори притупляются. Свет за окнами постепенно тускнеет, солнце медленно садится. В кабинете тихо, если не считать их тяжелого дыхания и скрипа стола. Тошинори вдруг стонет, когда Айзава несильно сжимает его руку. Его телу не нужно много времени. Во всяком случае, не этой форме. Возможно, слюна Тошинори стекает на плечо Айзавы — Тошинори не уверен. Даже если так, то Айзава не жалуется. — Блять, я… — Тошинори толкается бедрами, их члены скользят. — Нннхх… — Как м-много, — хрипит Айзава. — Как много людей хотели бы видеть Всемогущего таким? — он дергает своей рукой. — Уставшим, взъерошенным. — Всемогущий так… хнн… ах… не выглядит так, когда трахается, — он усмехается. — На своем пике я был бесконечно вынослив. — Не сомневаюсь, — невозмутимо отвечает Айзава. Его правая рука сжимает их обоих; они одновременно содрогаются. — Но так намного лучше. Ты такой мягкий, Тошинори. Он стонет, толкаясь вверх. — Такой красивый. — Это тело… аххх… совсем не красивое. — Я его обожаю. — Не надо, — он скрипит зубами и сглатывает. Он уже близко; рука Айзавы не сбавляет темпа, как и его бедра. — Слишком поздно, — Айзава тихо воркует ему в ухо, а Тошинори скулит. Его руки цепляются за рубашку на пояснице, опускаются вниз к заднице Айзавы. Он сильно сжимает ее и толкает свои бедра вперед, члены трутся друг о друга под идеальным углом. И Тошинори подходит к краю со сдавленным стоном. У Айзавы перехватывает дыхание — это все, что Тошинори слышит, прежде чем его тело тоже вздрагивает, рука сжимается на членах. Тело Тошинори трясется, дрожит, пока не гаснут искры под кожей. Оргазм тяжело давит на тело; ему требуется вдвое больше времени, чтобы восстановить дыхание. Они устроили настоящий бардак. Боже, им что, по шестнадцать? Нашли место для развлечений. Айзава фыркает; Тошинори, должно быть, сказал это вслух. — В следующий раз, — Айзава вытирает руку о внутреннюю сторону бедра Тошинори. — Я подготовлюсь. Тошинори фыркает, поворачивает голову, чтобы сплюнуть кровь на пол. Айзава следует за его губами и целует его, несмотря на кровь и все остальное. — Противно, — бормочет Яги. — Я делал вещи и более противные, — хмыкает Айзава в ответ. Бывают дни, когда Тошинори вынужден драться. Когда ему нужно засунуть ствол пистолета так глубоко в горло, что он давится. Как только он чувствует запах пороха, как только подумает, что нужно спустить курок — находятся люди. Мидория, Киришима, Бакуго, Иида, Урарака, Тодороки, Асуи. Еще герои, учителя, спасатели. Айзава. Всемогущий больше не одинок. И Тошинори тоже нет. — Так ты умрешь, — сказал Айзава однажды, устроившись у него между ног, кусая его бедра до синяков. — Умрешь, если будешь продолжать давить на себя. — Я все равно умру. — Твоя жизнь тебе разменная монета? — Айзава снова кусает его. Тошинори долго об этом думает. Так или иначе, это, возможно, действительно хорошо — отпустить прошлое. Это — падение Всемогущего. Его силы утекают в никуда. Эта жалкая форма больше не кажется Тошинори чужой. Она начинает ощущаться привычнее, как будто он принадлежит своему собственному телу. Теперь он уже не так сильно ненавидит все это. Ему до сих пор больно смотреть, как они дерутся. До сих пор больно смотреть, как его дети разбираются с тем, с чем им не следует — они ещё так юны. Ему все еще больно отсиживаться в стороне. Но он делает все, что в его силах. Он думает, что изменение его отношения ко всему этому — дело рук Айзавы. Айзава никогда не признается в этом, но это правда. Он снова чувствует себя живым — благодаря теплым поцелуям в тишине учительской или тому, как его спина прижимается к стене чулана, когда Айзава трахает его в школе, а не дома. А, и это тоже. Айзава теперь иногда приходит к нему домой. Тошинори не должен останавливаться на мелочах. Он не фокусируется на смерти, жизни, добре и зле. Вместо этого он сосредотачивается на том, чего хочет. Он хочет, чтобы у его детей все было хорошо. Он хочет, чтобы Мидория был в безопасности. Он хочет Айзаву. Жизнь может быть хороша. Даже когда дуло пистолета упирается в его горло.