Дифлексия

You feel so safe inside The walls you fortified It's down you go When your walls fall like Jericho Celldweller — Jericho

      В какой момент это случилось? В какой момент вся его жизнь пошла под откос? В какой момент он вернулся домой и увидел это? В какой момент, чёрт тебя дери, тот, кто вырастил его... Тот, кто дал ему кров и пищи... Тот, кто стал его учителем... Тот, кто был его Христом, оказался сущим Дьяволом? В какой момент он умер храбростью и не может теперь и шагу ступить?! В какой момент настоящий Иноскэ превратился в недо-Зеницу?!       — Не подходи... Не подходи к нам! — его мать кричит. Впервые за всю свою жизнь он видит, как она истерично кричит. В её красивых и ласковых глазах страх, ярость и розовые стёкла, всё никак не разбивающиеся. — Не подходи, Иноскэ! — голос матери дрожит. Дрожит за страх вновь потерять близких ей людей. Точнее одного человека и одного демона.       — Иноскэ-чан, не нужно мешать нам...       Эта улыбка... Он хочет стереть её с лица того, кем восхищался. Того, кому подчинялся и кому слепо доверял. Того, кто сейчас нагло поглощает свою молодую почитательницу через бездонное брюхо и гладит левой когтистой лапой грудь его матери. Радужные глаза, словно у бога, и мерзкая улыбка, словно у дьявола. Доума-сама — тот, кого Иноскэ ненавидит сейчас больше всего.       — Иноскэ, уходи вместе с друзьями, мы скоро придём, — мама Котоха пытается искренне улыбаться, но страх сковывает её. Сковывает её сердце и разум. Хашибира уверен, что это искусство демонической крови. Уверен на все пятьсот. Уверен, что сейчас происходит отвратительный процесс. Уверен, что Доума-сама настоящий ублюдок. Уверен, что это всего лишь сон.       Всю свою жизнь до этого момента он знал Доуму-саму как ласкового, милого молодого главу культа «Вечный рай». Знал от матери, насколько великодушен этот мужчина. Он приютил их в своём храме, ничего не требуя взамен. Он спас их, когда раздосадованный папаша нашёл их и потребовал вернуть «свою бабу и сына». Он помнит взгляд отца. Тот был пьян в ту ночь. Наверняка пьян. Трезвенники, со слов Доумы-самы, так себя не ведут. Многие последовательницы культа взяли садовые инструменты, чтобы защитить того, чьими устами глаголят боги. Но Доума-сама попросил всех уйти внутрь, ведь... «Женщины, девушки и девочки должны хранить свою грацию не для битв, а для искусства...» Искусства. Его искусства демонической крови. Но тогда Иноскэ этого ещё не знал. Он искренне, как и все, поверил, что Доума-сама решил всё мирно. Своей улыбкой и добротой. Своим обаянием и лаской... Теперь Хашибира уверен, что тогда Вторая высшая Луна просто убил его отца, а тело надёжно спрятал. Тогда Доума-сама стал его героем и богом, которого они вместе с матерью впустили в свои сердца. Теперь же Доума-сама стал его заклятым врагом.       — Отойдите от него, я отрежу ему голову. — Шинобу пытается сдерживать свою ненависть и говорить как можно спокойнее. Выходит неплохо, но Котоха не отходит от своего господина ни на шаг. Она закрывает его своим телом, и впервые её глаза горят ненавистью. Прекрасные тёмные волосы растрёпаны, а синие радужки ярко блестят словно драгоценные камни. От части Хашибира понимает Доуму-саму: его мать слишком красива, чтобы съесть её сразу.       — Ни за что! — шипит она истошно, и Иноскэ хочется исчезнуть. Хочет исчезнуть первым, чтобы не видеть, как эта сумасшедшая «бабочка» покромсает его мать на куски. Он хочет умолять её, рыдать и больше не огорчать Доуму-саму. Но он слишком хорошо знает её и потому чувствует себя бесполезным куском мяса. Что бы он не говорил, что бы не делал, мать будет обожать этого подонка. Будет видеть в нём смысл жизни и «единственного мужчину, сделавшего её по-настоящему счастливой».       — Если Вы не сделаете этого, мы убьём Вас! — Канао срывается на крик, в её прекрасных розовых глазах ещё больше нерешительности чем когда-либо. — Пожалуйста, — шепчет она, — Пожалуйста.... — в глазах её появляется отчаяние — с такими противниками она ещё не сталкивалась: — Не делайте из нас убийц!       — Но разве вы не убийцы демонов?       Доума-сама хищно облизывается и поднимается с татами в полный рост. Он осторожно отодвигает Котоху, кажущуюся на его фоне совсем малышкой, в сторону и улыбается. Улыбается сладко, добродушно, словно и не торчит у него из живота голова уже мёртвой последовательницы.       — Мы убиваем таких как ты, мерзких демонов, а не невинных людей. — в глазах Шинобу Иноскэ замечает презрение и ненависть. Ненависть, которая и заставила их пойти поздней ночью в покои главы культа и увидеть это. Ненависть, которая заставила Кочо усомниться в человеческом или божественном происхождении Доумы-самы и подвергла сомнению веру в это Хашибиры. Ненависть, из-за которой они не рассказали Незуко, Зенитцу и даже Танджиро об этом. Ненависть, из-за которой они попались в ловушку.       — Но разве я демон? — в радужных глазах Доумы-самы наигранное удивление, он проталкивает голову глубже внутрь себя, поднимает свои веера и обмахивается одним из них словно от волнения. — Котоха-чан, — театрально всхлипывает он и кладёт голову на тонкое женское плечо: — Ты тоже считаешь меня плохим?       — Мой господин... — губы матери дрожат в благоговении перед этим подонком: — Вы... вы самый лучший!       — Не подменяй понятия. — Кочо злобно сверлит демона взглядом и цедит сквозь зубы: — Отойдите от него, Котоха-сан.        Иноскэ замечает в глазах матери резкое смятение. Она пытается понять. Пытается осознать чем «демон» отличается от «плохого». Пытается впервые переоценить слова Доумы-самы. Иноскэ чувствует это и его товарищи тоже.       — Он манипулирует вами. — продолжает Шинобу, она старается говорить также мягко и плавно как демон, но Хашибира понимает, как ей до него далеко. За спиной уроков манипулирования Кочо — несколько лет. За спиной Доумы-самы — несколько веков. — Он не ценит вас. — девушка пытается сдержаться, чтобы не оскорбить подонка. — Он лжёт вам. — лжёт... Иноскэ чувствует как это слово отражается в глазах его матери. Как она вспоминает свои предыдущие отношения, свою жизнь «до». И у неё получается. Он чувствует, как она начинает сравнить его отца и Доуму-саму. Она даже делает лёгкий шаг вперёд, но сладкий голос вновь шепчет ей в ухо, а когтистая бледная рука ласково ложится на её живот.       — Котоха-чан, ты покидаешь меня?       И мать словно вновь хмелеет. Её глаза вновь светятся лишь слепой преданностью. Она падает на колени перед демоном. Бьётся головой об пол, теребит руками белые штанины брюк и плачет. Истошно плачет, как нашкодивший ребёнок.       — Доума-сама, простите меня! Простите! — истошно кричит она, а глава культа наклоняется и гладит рукой её волосы. Он делает это мягко, ласково, шепчет что-то, и улыбается. Улыбается, глядя в упор на охотников, зная, как же им трудно будет сражаться, когда у демона есть преданный ему заложник.       Он помнит тот день, когда сказал Доуме-саме, что хочет стать охотником на демонов, ведь рядом с их храмом часто пропадают люди и последователи культа боятся за своего лидера — вдруг мерзкие людоеды отнимут у них их бога. Он помнит тот день, когда последовательницы шептались, когда он попросил Доуму-саму поговорить с ним об этом. Он помнит тот день до мелочей.       — Ты уверен в своём желании, Иноскэ-чан? — тихо шелестел его голос, обволакивая лёгкие и сладко дурманя рассудок. — Жизнь и работа охотников на демонов крайне трудна и опасна. В любой момент демоны могут разорвать тебя.       — Ради Вас, Доума-сама, я готов на всё! — взгляд твёрд и полон преданности. — Я стану охотником на демонов, чтобы ни одна из этих тварей и пальцем Вас не тронула!       — Иноскэ-чан, — Доума-сама смотрит озабоченно и непонимающе: — Разве у демонов не когти?       Стыд пронзает всю тело тысячами стрел. Как же нехорошо вышло! Так оплошать перед основателем Но мягкая рука опускается на его голову, гладит мягкие тёмные волосы, а божественные радужные глаза светятся добротой и сочувствием.       — Иноскэ-чан, у тебя ещё будет время научиться сражаться с демонами,не переживай об этом, — Доума-сама прижимает его к себе как сына, гладит ласково по спине: — Пойми, Иноскэ-чан, — его голос ласково шелестит в ушах: — Я всего лишь желаю тебе добра...       На душе становится хорошо, он кивает, признаёт свою неопытность, немного даже дуется на замечания о своей наивности и неумении оценивать себя. Доума-сама принимает его решение, желает удачи в столь опасном и благородном начинании, рассказывает о финальном отборе, что состоится совсем скоро, и отводит в свою комнату, чтобы «дать кое-что на удачу».       — Доума-сама, я хотела бы с Вами поговорить о себе, — Сачико-чан сидит в полуспущенном кимоно и с вожделением смотрит на своего господина.       — Конечно, конечно, Сачико-чан, мы обязательно это обсудим, — шелестит Доума и подходит к небольшой двери: — Но сначала мы должны закончить с Иноскэ-чаном.       Сачико-чан кивает, Доума-сама благодарит за понимание, открывает дверцу, достаёт клинок в ножнах и кабанью маску. Он с улыбкой протягивает их своему юному послушнику и ласково объясняет:       — При помощи меча ты защитишь себя, а при помощи маски — своих близких. — Иноскэ смотрит на него с непониманием, и Доума-сама вновь улыбается: — Не зная твоей личности, скрытой маской, демоны не смогут тебя выследить и навредить твоим близким.       Глаза расширяются, Хашибира понимающе кивает и уходит. На следующий день его уже провожают в долгий путь все члены культа. Последовательницы желают ему удачи и сил, последователи экзаменует его по умению владеть клинком, а вечером Доума-сама исполняет льоманзай перед храмом. Всё его тело прекрасно двигается: ни одной ошибки, настолько отточены божественные умения. Плавные движения веером, мягкие шаги и широко раскрытые глаза. Доума-сама — настоящее божество! На утро Иноскэ со всеми прощается, но никак не может найти Сачико-чан, а когда спрашивает Доуму-саму о ней, тот сквозь слёзы отвечает, что она вернулась домой в деревню и навсегда покинула их.       Тогда он поверил ему, но теперь Хашибира прекрасно знает, что случилось, когда он вышел из комнаты основателя. Демон просто-напросто сожрал бедную Сачико-чан, а затем сетовал всему культу, что он скоро останется совсем один, брошенный и никому ненужный. Все его жалели в тот день, жалели и не догадывались, что судьба Сачико-чан скоро постигнет их всех.       Шинобу больше не может сдерживать себя и бросает на Доуму-саму, не взирая на живой щит перед ним. Иноскэ истошно кричит от бессилия. Клинок столпа проходит совсем рядом с головой его матери — Доума-сама играючи успевает утянуть её влево и расположиться сверху, беззаботно поглаживая её нежное лицо.       — Моя милая, Котоха-чан, всё будет хорошо, — демон улыбается, его когтистые лапы ласково гладят спину матери. Голос вновь шелестит столь сладкую ложь: — Я обязательно защищу тебя...       Снова и снова клинок Шинобу проходит совсем рядом с Доумой-самой, Иноскэ видит насколько любые атаки бесполезны — демон поворачивает прямо перед лезвием свою наивную последовательницу, и столп отступает. Отступаем не сколько из жалости, сколько из-за какого-то странного сочувствия к Иноскэ.       — Держись меня, Котоха-чан, — шелестит Доума-сама, вновь ловко ускользая от клинка Кочо, — Иначе тебе будет плохо.       Иноскэ видит, насколько зла на этого демона Шинобу. Как только эти двое встретились взглядами, он понял, насколько основатель культа противен охотнице. Она не могла сдержать презрения к нему, а демон не мог сдержать улыбки — настолько забавным ему всё казалось.       — Урод! — от злобы Шинобу срывается на крик. Вечно спокойная, она больше не может сдерживать своё месть. Удары её клинка сыпаться без разбору, словно дождь. Иноскэ кричит. Кричит, умоляет, но Кочо не слушает его. Месть. Ею движет лишь месть за убитую сестру. Сегодня после ужина столп и её ученица обговаривали план мести. Хашибира же случайно услышал их. Он уверял их, что им просто кажется. Что Доума-сама — добрейшей души человек, он бы никого никогда не убил. Но Шинобу была слишком уверена в своей правоте и предложила идеальный план — пробраться в покои основателя и посмотреть, чем он занимается. Если он действительно Вторая высшая Луна, то он ни за что не откажет себе в удовольствие поужинать свежей человечиной. Иноскэ изначально не нравился этот план, ведь никто из последователей никогда не смел даже подумать, зайти к божеству без приглашения. Хотя Доума-сама и никогда этого не запрещал. И вот прошли. И вот они увидели это.       — Ах, как грубо это звучит из уст девушки! — Доума-сама наигранно плачет. Его глаза полны слёз, но аура лжи не перестаёт исходить от него. Ублюдок. — Котоха-чан, — шелестит он, вновь мягко отпрыгивая, словно танцуя кагуру. — Я действительно некрасив?       Женщина плачет и кидается в объятия, вторя о красоте своего бессмертного господина. Она не понимает ничего. И Иноскэ тоже ни черта не понимает. Не понимает, почему тот, кто растил его, кормил с палочек, делал для него теймари оказался демоном. Почему?..       Ловкие движения когтистых рук и клинок Шинобу утыкается в стену, а сама она оказывается схваченной и прижатой к широкой красной груди. Она вырывается, кричит, царапает лицо и руки Доумы-самы ногтями, но раны тут же затягиваются. Доума-сама смеётся. Смеётся над её слабостью и наивностью. Атака, проведённая слишком быстро, оказалась бессмысленной. Шершавый язык касается шеи Кочо, и Иноскэ шипит от бессилия и смотрит на лежащую рядом с демоном мать. Котоха тяжело поднимается и с обожанием смотрит на этого подонка. Смотрит, ибо верит, что тот в любом случае лучше её предыдущего мужчины. Иноскэ понимает этот взгляд: в отличии от отца Доума-сама ни разу не поднял на неё руку, ни разу не оскорбил и всегда был ласков с ней. Мать всегда говорила, что муж бил её, бил нещадно, не сколько от того, что хотел, сколько от того, что имел полное право. Как муж, как мужчина. Её бабка гнобила Котоху, гнобила его младенцем. У Доуму-самы же не было ни матери, ни отца, ни мужа, ни жены. В культе никто никого не обижал. Все были объединены лишь одной целью — стать счастливыми.       Доума-сама всегда был ему близким человеком. А сейчас... Сейчас Иноскэ хочет сорваться с места и покромсать этого лицемера к чёртовой матери. Хочет отправить его в ад. Хочет отрезать ему лживый язык, выколоть его мерзкие глаза с кандзи на радужке. Он хочет заставить его молить о пощаде и прощении за всю ту ложь, которой он окутал их с матерью. Но это делает не он. Канао одним движением отрубает руку демону, помогая Кочо вырваться. Девушки отлетают в сторону и хрипят от усталости и боли. Хашибире кажется, что у Шинобу точно что-то сломано, так тяжело она встаёт на ноги. Но понимает это не только он. Доума-сама тоже понимает, насколько легко ему будет одержать победу. Ведь они сами допустили эту ошибку, когда заявились в его грёбанный храм практически сразу после задания. И всё из-за него. Его желания быть лучше других. Желания, которое взрастил в нём Доума-сама. Если бы он не позавидовал Танджиро, что он смог ужиться с демоном и даже вместе с ним сражался против демона Двенадцати Лун. Если бы, чтобы позлить Танджиро, не заявил, что лично знает божество, которое делает людей счастливыми. Если бы не привёл своих друзей сюда. Если бы не рассказал за ужином Доуме-саме об их подвигах и победе, доставшейся им великим трудом и множеством ран. Если бы не рассказал Танджиро, Зенитсу и Незуко о том, что в лесах подле храма живёт страшный демон. Если бы не взял их на слабо пойти туда одних. Если бы...       — Ох, вы такие талантливые детишки, — Доума-сама улыбается и ловко уворачивается от двойной атаки, наполняя комнату ледяным воздухом. Ему кажется это забавным, он смеётся, а Иноскэ злится и всё равно не может заставить себя двигаться. Удар за ударом уворачиваются его товарищи, не имея возможности нанести ответный удар под градом атак. И тут он замечает, что мать... Его мать находится совсем близко к Доуме-саме, прямо за спиной у охотниц. Она подползла к ним, пока Хашибиру отвлёкся и это дико бесит. — Это лишь твоя вина...       — Пожалуйста, — стонет она от горя и хватается тощими руками за хаори Кочо. — Пожалуйста, — дёргает она ткань и захлёбывается слезами: — Дайте нам быть счастливыми...       — Поймите, убийство этого демона пойдёт вам на пользу, Котоха-сан. — Шинобу не сводит глаз с Доумы-самы. Она серьёзна. Она сражается наполную даже с глубокими ранами. И тут Иноскэ замечает, что основатель притих. Он не перестаёт улыбаться и посмеиваться, но ничего не делает. Да, веера всё ещё в его руках, но он подозрительно использует их лишь для отражения атак. Он вспоминает чему учил его Танджиро. Видеть подвох и думать наперёд. Использовать мозги не в его стиле, но сейчас другого выбора нет.       — Мама, — он отходит от дверей, — Мама, он не любит нас так, как говорит, — он видит, что мать отрывается от хаори и теперь смотрит на него дрожащими глазами: — Мама, мы всего лишь еда для него. — каждый шаг даётся проще. Смелость и желание спасти мать двигают им. Голос становится уверенней: — Мама, он использует тебя. — говорить дальше больно. Не из-за холодного воздуха. Говорить дальше — значит поверить в свои слова самому. — Любовь Доумы — это не любовь, это — боль.       — Нет, что ты, сынок, — мать слепа. Её глаза плохо видят из-за побоев отца, но и сердце не видит столь очевидного подвоха. Её руки истошно цепляются за татами, она из последних сил подползает кое-как к Доуме и хватается руками за полы его широких штанин. Взгляд истерично бегающих зелёных глаз падает на Иноскэ: — Основатель любит нас. — её голос дрожит и нервная улыбка появляется на губах: — Вы же нас любите, Доума-сама?       — Вполне...       Бессильные крики и стоны боли заполняют комнату. Пока они концентрировались на главном, упустили общую деталь — всё это время за их спинами на полу образовывался лёд, который постепенно подбирался к нагим ступням и осторожно обволакивал их. И вот теперь. Никто кроме Доумы-самы не может пошевелиться. Канао и Кочо долбят лёд, но он снова и снова нарастает. Меньшего от Второй высшей Луны никто не ожидал.       — Ох, вы выглядите такими усталыми! — Доума-сама стучит когтистым указательным пальцем по виску и из его широких глаз начинают сочиться слёзы: — Как грустно, — он всхлипывает и подходит ближе: — Бедные ребятишки, совсем скоро у вас начнётся некроз тканей и вы умрёте.       — Урод! — Канао срывается на крик и замахивается клинком, чтобы ударить подлеца в шею. Лезвие удивительно близко проходит рядом с шеей Доумы-самы и моментально врезается в стену, а руки охотницы оказываются скованы ледяным столбом. Демон улыбается, смеётся, а Канао словно в противовес ему шипит: — Ни смерть нашей сестры, ни наша не сойдут тебе с твоих грязных лап!       — Разве мои руки грязные, дитя? — Доума-сама недоуменно смотрит на охотниц, и его когтистые пальцы ласкают тёмные волосы Канао: — Они чисты как и мои помыслы и намерения...       — Лжёшь! — голос Иноскэ твёрд. Его зелёные глаза смотрят на Доуму злобно. Он презирает его теперь ещё больше. Теперь это не просто лживый демон. Это демон, тащащий своей ложью в ад не только себя, но и других. Голос срывается на животный рык: — Ты всего лишь подонок и ублюдок!       — Где ты узнал эти ужасные слова, Иноскэ-чан?       Доума-сама сидит во главе стола и удивлённо хлопает своими длинными берёзовыми ресницами. Только что Иноскэ назвал его охламоном и пустобрёхом. Эти слова говорили мужчины в деревне рядом с храмом. Они оживлённо обсуждали своего старосту и называли его этими, а Хашибире эти слова показались забавными и он хорошенько запомнил. Ещё бы! Они ведь так круто звучали! Поэтому за обедом при всех последователях культа Иноскэ назвал ими основателя. Но он не разозлился. Не отругал и не побил. Улыбнулся и попросил больше так не говорить, если он не хочет кого-нибудь ненароком обидеть.       — Разве ты не понимаешь, что ругаться такими словами плохо? — демон невинно кривляется. Ему плевать. Он не краснеет, не потеет и даже не моргает. Ему плевать на всех. Он улыбается и показывает своим когтистым пальцем на лежащую на замороженных татами мать Иноскэ: — Разве всё это не твоя вина?       — Ты расстроил меня, Котоху, этих милых девушек.., — радужные глаза наполняются фальшивыми слезами, а мягкий голос продолжает шелестеть: — Ох, Иноскэ-чан.., — маска меняется у Хашибиры на глазах. Теперь вместо любящего отца перед ним строгий учитель: — Разве я многого от тебя прошу? — Доума всхлипывает и присаживается на корточки рядом с матерью. Когтистые лапы мягко оглаживают её спину, непозволительно задерживаясь на талии. — Разве это сложно, быть послушным?       Иноскэ не может больше терпеть. Мощные удары клинков рассекают лёд на ногах, и он бросается в бой. Удар за ударом он продвигается сквозь лёд, который напускает демон с улыбкой во весь рот своими золотыми веерами. Эта улыбка... Хашибира чувствует, что здесь что-то не так. Вторая высшая Луна сдаётся или всё это часть его хитроумного плана? Но времени думать нет. Несколькими мощными атаками он освобождает Канао и Кочо и бросается на ублюдка, чтобы отсечь ему его отвратительную голову.       — Выбор за тобой, Иноскэ-чан...       Хашибира шипит и отпрыгивает в воздухе, больно приземляясь лицом о лёд. Только что... Только что Доума поднял его мать перед ним. Поднял грубо, за волосы. Словно вещь. Он улыбается, и эта улыбка лезвием режет по сердцу.       — Выбирай что тебе дороже, Иноскэ-чан, — основатель притягивает лицо Котохи ближе к себе, и длинный шершавый язык проходится по исцарапанном женской щеке. Голос ласково шелестит: — Место столпа или твоя мать?       — Не слушай его, Иноскэ! — кричит Кочо и пытается задеть демона своим башмаком в полёте, но тот не глядя перехватывает её удар, не обращая внимания на то, как острое лезвие входит в его запястье, и отшвыривает девушку в стену, которая тут же крепко замораживает её, оставляя на поверхности лишь рассечённую голову.       — Вот видишь, Иноскэ-чан? — Доума тащит Котоху за волосы и подходит к Шинобу. Его свободная руку щекочет её подбородок, словно у кошки. — Ты так старалась, Шинобу-чан, — демон всхлипывает, утирает фальшивые слёзы рукавом и улыбается: — Я обязательно сделаю тебя счастливой.       — Паршивец! — рычит Иноскэ, бросает меч Канао и без предупреждения бросается вместе с ней на урода. В лицо летит лёд, дышать тяжело, но они с каждым шагом всё ближе и ближе к шее. Канао отталкивается от пол, прыгает к стене, отталкивается от неё и летит на Доуму слева, а Иноскэ атакует в лоб.       — Как смело и глупо...       Мелкий снег запарашивает всё перед глазами. Ничего не видно. Белая пелена рябит перед глазами, попадает в лёгкие, дышаться становится тяжело. А чёрная тень ловко отпрыгивает, таща Котоху за волосы к стене. Но охотники всё равно проводят атаку, однако из-за очередного града сосулек осекаются клинками. Доума же хохочет. Всё произошло в одну секунду. Они даже не успели развернуться, но пелена спадает, а значит теперь они могут снова вместе атаковать.       — Канао, я с ним разберусь, займись Шинобу! — кричит Хашибира, но в ответ лишь пугающая тишина. Он осторожно поворачивает голову в сторону охотницы, и рот его открывает в немом крике. Несколько тонких сосулек пронзили насквозь тело Канао. Она молчит, пытается использоваться своё дыхание, но всё тщетно — по двум передним ледяным спицам медленно течёт бело-жёлтая жидкость, от которой не тает лёд.       — Иноскэ-чан, Иноскэ-чан, — Доума мотает головой и подходит к Шинобу, ласково оглаживая её щёки: — У тебя хороший вкус...       — Ублюдок! — рычит Хашибира и уже было бросается в атаку, как шелестящий голос жутко разрезает холодный воздух.       — Тронешься с места, Котоха-чан и остальные последовательницы умрут.       Иноскэ рычит от бессилия и вспоминает слова Оякаты-самы. Если не можешь спасти всех, спаси большинство.       — Прояви милосердие к этим несчастным девушкам, — голос демона дурманит голову. Его рука гладит посиневшую Шинобу: — Даже если освободишь её, она уже не сможет жить счастливо. — голос переходит на шелест лепестков сакуры: — Все её ткани подо льдом уже омертвили. Она больше не сможет двигаться и всё её существование будет мукой. — Доума грустно вздыхает и разводит руками: — Она будет прикована к кровати и через год другой умрёт в страшных болях. — бледная когтистая рука гладит девичий подбородок: — Она уже не может сказать ни слова и скоро уж умрёт. — радужные глаза смотрят в душу: — Бедняжка, не правда ли?       Словно и вовсе не касаясь пола, демон оказывается рядом с израненной Канао. Его руки тянутся к её лицу, и Иноскэ срывается с места. В один миг Доума оказывается без своих мерзких когтистых лапищ.       — Не смей прикасаться к ней! — рычит Иноскэ, чувствуя как злость обволакивает его разум. Ему хочется искромсать этого сукиного сына в клочья, заставить кричать от боли и молить о пощаде. Он перестаёт следить за своими движениями. Он просто сыплет ударами наубом — часть из них попадает по ледяным техникам демона, а часть просто рассекает воздух. Хашибира чувствует, что всё идёт к чёрту. Доума по какой-то странной причине не нападает, а просто обороняется, при чём как-то даже не хотя.       — К чему это, Иноскэ-чан? — как ни в чём не бывало скалится основатель и ловко отпрыгивает в сторону, от очередной атаки дыхания зверя. Иноскэ чувствует, как мягкий голос снова пытается обволакивать рассудок: — Разве место столпа стоит этого?       — Заткнись! — рычит охотник и уже было срывается с места, как чувствует, что ноги больше не слушаются, а горло ужасно саднит. Всё тело будто бы утыкано тысячей иголок — ледяная глыба покрывает его кожу до плеч, заставляя трястись от холода и шипит то отчаяния.       — Отдохни-ка Иноскэ-чан, а я пока преподам тебе один простой урок, — улыбка сходит с лица демона, сменяясь холодным и расчётливым взглядом радужных глаз.       — Эти девушки наверняка не ровня для тебя твоей матери, — Доума медленно подходит к дёргающейся на ледяных иглах Канао и берёт её длинными когтистыми пальцами за щёку: — Какими бы красивыми они не были бы, они всё равно не станут для тебя дороже той, что вырастила тебя, — широкая левая бровь вопросительно изгибается: — Не так ли?       Мягкими шагами основатель отходит от охотницы, останавливается на середине комнаты и резко оказывается напротив Иноскэ. Хашибира хочет ему врезать, но руки не слушаются, слишком крепко закованы в лёд.       — Рано или поздно тебе нужно будет сделать этот выбор, Иноскэ-чан, — в голосе демона ни капли сочувствия, лишь злой интерес: — Так почему бы не сделать его прямо сейчас? — голос змеёй пролезает в уши, обвивает разум: — Особенно, если он поможет не только тебе...       В мгновение ока демон уже вновь стоит рядом с Канао. Его когтистые пальцы нежно оглаживают ледяные спицы словно женский стан, а в радужных глазах отражается какая-то неведомая печаль.        — Как жаль, что если она выживет, то её тело будет мучиться и жаждать смерти, словно глоток ключевой воды в пустыни, — голос Доумы спокойный, словно в детстве, словно ничего этого и не было, словно он вновь играет с ним в теймари. — Подумай сам, Иноскэ-чан, — приятный шелест пробирается в голову, — будут ли они счастливы с такими искорожёнными телами?       В зелёных глазах вновь вспыхивает пламя. Иноскэ хочет ответить Доуме, хочет заставить его признаться, хочет его спросить... Но лёд уже полностью покрыл его тело, оставив лишь нос снаружи, словно в насмешку.       — Ты такой беспокойный, Иноскэ-чан, — приторно-ласковая улыбка основателя режет по глазам, — Ты ведь знаешь, что я люблю наслаждаться пищей в тишине, — радужные глаза вытягивают в две тонкие дуги: — Отдохни, пока я ем, Иноскэ-чан.       Иноскэ вырывается, шипит, но лёд слишком крепок и каждое движение причиняет боль. Доума внимательно смотрит на пришедшую в себя Шинобу. Когтистые пальцы осторожно разрывают одежду Канао. Демон скалится и нежно поглаживает плечи охотницы, ласково приспуская ткань костюма своими цепкими пальцами. Но всё это лишь чёртов фарс. Иноскэ чувствует это каждой клеткой своего коченеющего тела. Доума всего лишь играет с ней, как кот с пойманной мышью. И демон, словно читая его мысли, впивается острыми клыками в мягкую плоть.       — Сегодня действительно прекрасная ночь, не так ли, Иноскэ-чан, — основатель улыбается, и кровь стекает по краям его губ. Каждое его слово — ложь. Иноскэ теперь знает это и хочет- поквитаться с ним. Хочет убрать эту гримасу лжи с его лица.       — Иноскэ-чан, посуди сам, — острые зубы с характерным чавканием перемалывают плоть под стоны Канао. — Для твоей подруги это действительно лучший вариант, — Иноскэ хочет вырваться. Хочет разбить ему лицо и вырезать его поганый язык. Мерзкая окровавленная улыбка появляется на морде: — Лучше действительно умереть, чем быть настолько слабой.       Канао что-то хрипит в ответ, но Доума лишь смеётся в ответ.       — Глупенькая, — демон ловко выкручивает локтевой сустав и без больших усилий отрывает её, обнажая алые обрывки мышц и сухожилий. — Зачем ты ругаешься на меня? — он подносит оторванную конечность к своему лицо и оглаживает синими вздувшимися пальцами свои тонкие губы: — Я ведь желаю тебе лишь добра.       Длинный язык обильно смачивает слюной каждый палец, ласково играя с ним. Он скользит по руки то вверх, то вниз, оставляя за собой мокрые блестящие следы. Клыкастая пасть раскрывается словно адский механизм и заглатывает тонкую руку. Медленно и протяжно. Связки горла хотя наверное уже и привыкли к такому, но им явно тяжело. Глоток за глотком пляшет демонический кадык, и Хашибира не может скрыть своего отвращения и страха — ноги морозит не сколько ото льда, сколько от них.       — Спасибо за столь вкусное угощение, Иноскэ-чан.       Доума сидит перед ним и смачно жует тростниковый лист, а Иноскэ смеётся. Какой он молодец! Сам основатель оценил в нём повара! Сам основатель похвалил его! Сам основатель признал его! Хотя Доума и хвалит всех своих последователей, а особенно последовательниц, его похвала всегда греет душу. Ещё бы! Доума ведь не простой человек, он — самый настоящий бог!       —Ублюдок!       Иноскэ видит, как Доума обсасывает какие-то кровавые обрубки, оглаживая их своим шершавым слюнявым языком. Хашибира не понимает, что это такое. На него словно обрушивается какая-то пелена. Нет, не какая-то. У этой пелены есть название. Это воспоминания. Чёртовы воспоминания, которые подобны цунами. Они бушуют где-то далеко, но их отголоски всё равно долетают до него и утягивают на дно.       — Ох, твоя ученица великолепна, Шинобу-чан...       Только сейчас Иноскэ замечает, что ледяные иглы и Канао исчезли, а на деревянном полу лишь багровая лужа. К горлу подкатывают съеденные за ужином нори, но их приходится сглотнуть сквозь отвращение — блевать некуда, не проглотишь — захлебнёшься.       — Какое у тебя милое личико, Шинобу-чан! — Доума слащаво улыбается и берёт своими мерзкими когтями охотницу за подбородок. Иноскэ хочет вмазать ему. Хочет рассечь ему лицо своими клинками, обезобразить его, а потом убить. Он ненавидит его всем сердцем.       Демон одним прикосновением отгоняет лёд от охотницы и мурлычет себе под нос, будто его никто не слышит:       — Так стараться, так стараться, — но резко бледное лицо вытягивается, обнажая острые скулы и клыки: — Чтобы умереть. — Иноскэ чувствует, что Доума своей выходкой более чем доволен, однако Шинобу всё равно не оценивает его потуг. Подобие усмешки искажает её лицо, и демон лишь самодовольно скалится, хотя и пытается казаться дружелюбным.       — Где-то я уже видел такую картину, — длинный коготь указательного пальца постукивает по виску, а затем и вовсе пробивает его. Хашибара чуть ли не блюёт, когда мозг и кровь демона начинают липкой жижей вытекать из дыры в его черепе. — Год, два... — демон бормочет себе под нос, интенсивно прокручивая коготь в ране. — Нашёл! — морду озаряет странная улыбка, медленно превращающаяся в оскал. Острые клыки обнажаются, а уголки губ резко ползут вверх. Голос Доума наполняется ликованием: — Точно также выглядела твоя сестра перед смертью!       И тут Кочо не выдерживает. Она хватает демона за волосы, резко тянет на себя и ударяет лбом. Иноскэ хочет крикнуть, что это круто, но видит, как по бледному аккуратному лицу стекают струйки крови. По телу пробегает дрожь. Нет. Шинобу не может... Всё это нереально... Всё это всего лишь страшный сон... Это всё...       — Чудесный пир, не так ли, Иноскэ-чан?       Доума добродушно улыбается, поправляет волосы и наклоняется к Шинобу, слизывая шершавым язык выступившую кровь.       — Это было прекрасно, ты — молодец...       Иноскэ стоит перед Доумой и сияет от радости. Сам основатель хвалит его! Сам основатель признает его! Ещё бы! Он только что исполнил кусок кагуры в постановке без единой ошибки на глазах у всех прихожан храма. Он очень стеснялся. Он очень волновался. Но у него получилось. Иноскэ рад. Несказанно рад этому. Рад, что смог порадовать основателя. Рад, что он молодец. Доума хвалит и его синее кимоно с зелёными ликорисами, работу одной из последовательниц, кажется, Ямамото. Эти цветы занимали его четыре дня, пока девушка шила их. Зелёных ликорисов не бывает, и он это усердно доказывал незадачливой швее. А она всё упиралась! Они спорили бы ещё неделю, если бы Доума не рассудил их. Он объяснил, что раз Иноскэ изображает смерть и загробный мир, то зелёные ликорисы вполне возможны       — В загробном мире всё наоборот....        Чавканье. Бульканье. Брызги. Пузыри. Происходит нечто странное. Иноскэ не понимает ничего. Стоило закрыть на секунду глаза и мир стал таким. Страшным. Он видел многое. Видел демонов, разрывающих на кусочки своих родных и близких. Видел драку демонов за марэчи. Видел огромного паука, который чуть не размозжил ему башку. Видел разъярённых Незуко и Танжиро, уничтожающих всё на своём пути во имя справедливости. Видел их жуткие раны. Видел, как умирали другие. Но не видел... Никогда не видел... Никогда не видел, как тело демона всасывает в себя человека. Красная плоть Доумы обхватывает тело Шинобу и с чавканьем то расширяется и захватывает часть охотницы, то медленно отступает, унося с собой её. Туда-сюда. Туда-сюда. Адский механизм работает медленно и чётко, оставляя на полу багровые красные ручьи. Туда-сюда. Шинобу стонет, а Доума будто бы наслаждается этим. Туда-сюда. Иноскэ хочется закричать. Туда-сюда. Хочется биться в конвульсиях и закрыть глаза, но лёд больно жжёт лицо. Туда-сюда. От него не спрячешься. Туда-сюда. Фиолетовые волосы спадают на пол. Туда-сюда. Миниатюрная головка с большими бледными глазами неестественно запрокидывается лицом вверх. Туда-сюда. Шинобу больше не брыкается, красная масса засасывает особенно тщательно её грудь, проходясь по каждой своей уродливой жижей. Туда-сюда. Слышится хруст. Туда-сюда. Это ломается шея. Туда-сюда. Доума придерживает голову и помогает своему брюхо, проталкивая её осторожным нажатием. Туда-сюда. На красном теле сидит лишь бабочка.       — Спасибо за ужин, Иноскэ-чан.       Доума отряхивается, подходит к Котохе и целует её в лоб. Окровавленные руки мягко оглаживают её спину, создавая лёгкую наледь, смывающую с собой кровь. Ей покрывается вся комната. Маленькие кристаллики обволакивают окровавленные стены, пол, потолок, а затем поднимаются в воздух и улетают в открывшиеся двери в сад. Иноскэ не знает, куда полетит этот кровавый буран, но точно знает, что туда, куда он прилетит, ничего хорошего не произойдёт.       — Сегодня чудесная ночь, Иноскэ-чан? — Доума усаживается на мягкие красные подушки и внимательно смотрит на него. Лампы гаснут, и в лунном свете лицо основателя кажется мертвецки-бледным и неестественно вытянутым, а его одежда больше походит на часть тела, чем на ткань. Лёд медленно сползает с Иноскэ, освобождая замёрзшее тело из своих оков с некоторым шипением.       — Ты злишься на меня и ненавидишь меня сейчас, не так ли? — на лице демона нет прежних эмоций, лишь холодность, исходящая от его спокойного голоса. — Твоё право, Иноскэ-чан, — в комнату влетает естественный прохладный ветер и щекочет волосы демона, тот усмехается, садится на татами и кладёт голову матери себе на колени, нежно поглаживая её растрепавшиеся тёмные волосы. — Если что, это уже не моя работа.       Иноскэ чувствует, что лёд стал слабее, и вырывается из него, раскрашивая в мелкую пыль. Его глаза сверкают ненавистью, а онемевшие руки готовы искромсать демона в клочья.       — Хочешь убить меня? — хоть демон и спрашивает, он словно бы безразличен к этому, однако его когтистая рука ложится на горло Котохи: — Но как думаешь, скольких я успею убить, пока ты только поднимаешь клинок?       — Не больше, чем ты убьёшь, если я этого не сделаю, — рычит Иноскэ и крепче сжимает рукоять своего ничирина. Он готов к бою.       — Ты в любом случае уже проиграл, Иноскэ-чан, — Доума говорит лениво, протяжно, даже немного урчаще: — Посуди сам, разве моя смерть равняется смерти Котохи, сотни человек, столпа и его ученицы? — демон усмехается и качается головой: — Не думаю, что это так. — когтистые пальцы вновь гладят щёки матери и щекочут подбородок: — И столпы так не думают. — мягкая улыбка проскальзывает в лунном свете: — А значит, когда они узнают о том, что произошло, незамедлительно казнят тебя как предателя, согласно Кодеку охотников. — левая бровь вопросительно изгибается: — Я прав?       Иноскэ молчит. Он жаждет справедливости, но не такой ценой. Что будет, если он умрёт? Что будет, если мать умрёт?       — Всё произошедшее — лишь твоя вина, Иноскэ-чан, — голос Доума бархатный, мягкий, приятный... — Если ты бросишь Котоху-чан, то я рано или поздно съем её, чтобы она не мучилась тоской по тебе. — основатель встаёт и поворачивается спиной, открывая отличную возможность для отрезания головы. Но ноги почему-то не слушаются Хашибиру. Тело у него будто бы и не своё вовсе.       — Возьми-ка это, Иноскэ-чан, — Доума открывает выдвижную дверцу шкафа и достаёт из неё сине-зелёный свёрток: — Теперь оно как никогда подходит тебе.       Иноскэ молчит и лишь смотрит на подарок. Это то самое кимоно, только побольше. Горькая усмешка скалывается в горле. По его вине погибли люди, а Доума дарит ему кимоно, в котором играют смерть. Покорное кимоно, как сказала когда-то Ямамото. Вот и он сейчас покорный.       — Надеюсь, завтра ты примешь верное решение, Иноскэ-чан. — одежда ложится перед ним, а мягкая бумажная дверь, ведущая в сад, закрывается, оставляя его один на один с мыслями. Иноскэ приподнимает кимоно и внимательно рассматривает его, сам не понимая зачем. Те же зелёные ликорисы, та же синяя ткань, но на этот раз на белом подкладе. Усмешка сквозь слёзы искажает лицо. Как символично. Он намеревается изорвать эти тряпки в клочья, но что-то падает с неё на татами. Крылья. Красивые крылья.С трудом Иноскэ сглатывает ком и смотрит на спящую мать. Губы шепчут проклятья, а руки трясутся в истерике:       — Ненавижу...

***

      — Ты остаёшься?!       Брусничные глаза Танджиро похожи сейчас на два больших блюдца. Иноскэ молча кивает и отводит взгляд. Говорить сегодня не хочется. Пальцы нервно теребят синий рукав нового кимоно.       — Ты, что, боишься сражаться с демонами?! Ты?!       Мерзкий Зеницу. Иноскэ хочет выругаться на него, а лучше вмазать. Идиот Зеницу. Не понимает ничего. Не знает ничего. И Иноскэ теперь ненавидит его.       — Вот ещё, — Хашибира старается усмехнуться, но выходит херово, и он прижимается к Котохе. — Просто хочу помогать матери и другим последовательницам.       — Иноскэ-чан всегда был хорошим мальчиком, — Доума-сама улыбается и гладит его по волосам. Его прикосновения похожи больше на издёвку, чем на ласку.       — А по нему и не скажешь, — удивлённо хлопает глазами Зеницу и вдруг задумчиво оглядывается по сторонам: — А где Канао и Шинобу?       — Они вчера сразу ушли за вами в лес, — основатель стучит пальцем по виску и в его радужных глазах одно сплошное недоумение: — Я думал, вы решили нарубить дров все вместе...       — Хм... Тогда мы должны поискать их и уже потом отправиться к Оякате-саме, — предлагает Танджиро и помогает Незуко залезть в ящик.       — Лобастый, они наверное сами ушли уже к нему. — Иноскэ тошнит. Он лжёт. Впервые лжёт, но мать дороже. — Вас, улиток, ждать как будто станут. — небрежно бросает он и встаёт между Доумой-самой и матерью, когда тот пытается приобнять её. Сегодня он не подпустит этого ублюдка и близко к ней.       — Ты уверен, Иноскэ-кун? — Зеницу недоуменно смотрит на него и слегка задумывается, хмуря густые золотые брови и отходя вместо с Танджиро к бумажным дверям.       — Да, я же не идиот как ты, Трусоницу! — Иноскэ снова лжёт и его тошнит. Он хочет кинуться к друзьям вместе со своими клинками и рассказать им всё. И про демоническую натуру основателя, и про смерть Канао и Шинобу, и про свою трусость и беспомощность. Хочется открыться товарищам и помочь им. Но мерзкое чувство тревоги охватывает голову. Нет. Гораздо сильнее хочется забыться.       — Не обзывай своих друзей, Иноскэ-чан, — ласково улыбается Доума-сама и радостно машет рукой, когда охотники выходят к дверям. — Спасибо за вчерашний вечер! — ласковая улыбка-насмешка скользит по тонким губам: — С нетерпением жду нашей следующей встречи! — и как только гости скрываются из виду, радужные глаза хитро косятся на Хашибиру: — А ты, Иноскэ-чан?