Мама и ребенок

Луффи не сразу понимает, почему его отец стал чаще навещать его после окончания войны. Когда он понимает, наконец, уже слишком поздно — вежливые Усопп и Нами приглашают главу революционной армии к столу, а Френки и Зоро бодро беседуют с ним обо всем на свете — как беседовали бы с Гарпом, если бы он не злился на пиратов, или с Эйсом, если бы он был жив. — Хорошая у тебя команда, — говорит Драгон. — Славные ребята. Мир, который вы построите, будет добрым. Луффи неловко хмыкает — он всегда находил общий язык с любым человеком на земле, если только этот человек не поучаствовал в твоем собственном рождении много лет назад. Драгон воспитанный и сдержанный, он не говорит лишнего, не поднимает на него руку или взгляд, всегда предусмотрительно приносит с собой подарки, а еще он друг Робин, и Луффи приходится принимать его еще и по этой причине. С тоской он вспоминает мирные перебранки с дедом при встречах, его тяжелую руку у себя на затылке, громкие крики в его адрес — и огромную любовь к нему, которую он сумел почувствовать, хотя он и не был никогда умным, как Робин. У Драгона от Гарпа только глупая фамилия и ничего больше — у Луффи от Драгона — его подарки, вежливые беседы и обещания всегда спасти сына, если тому понадобится помощь. Луффи терпеливо кивает, говорит обо всем и сразу — а потом думает, что если бы отец забыл о его существовании, ему было бы легче. Он не хочет слушать его рассказы, думать о его идеалах, строить пресловутый новый добрый мир. Луффи хочет уплыть туда, где его никто не найдет — и всякий раз радуется тому, что глаза у него не отцовские — а другие, его собственные, круглые и чистые. Мамины. Но Драгон помнит — у него однажды родился розовый в кровавых оборках ребенок — и помнит об этом уже много лет, даром, что не принимает никакого участия в жизни сына. Луффи стал самым одиноким и самым счастливым в мире, потерял брата, нашел Ван Пис, стал королем и отказался от королевства — и Драгон послушно навещает его каждые две недели, пьет чай, болтает обо всем с его, Луффи, накама, а потом уходит к его, Луффи, Робин. Наглость и стыд. — Он тут не ради меня, — напоминает Робин Луффи, когда он, раздраженный, одергивает ее руку у своего лба. — Он тут не ради тебя, — мудро обещает она. — Когда он уйдет навсегда? — шепотом, как обиженный ребенок, спрашивает Луффи. — Когда умрет, — уклончиво отвечает Робин. — А умрет он нескоро… — иронично добавляет она. Ее колени всегда рядом — и тяжелая голова Луффи бессильно опускается на них, вдыхая ее нежный цветочный запах, он впервые ощущает, что именно не может простить Драгону тут и сейчас. Не его вмешательства, не лживые ласковые слова, не собственное раннее одиночество, не Эйса, не Гарпа, не Сабо и даже не Робин. Маму он не может ему простить — и теперь это чувство становится тяжелым и осязаемым, как зеленый ветер дьявольского фрукта отца, как собственные резиновые руки. — Когда я жила у него, он не спрашивал о тебе, — тихо рассказывает Робин. — Ему было стыдно, что я, преступница и твой бывший враг, знаю о тебе больше, чем он, твой родной отец. И по той же причине было стыдно мне. Она ласково гладит волосы Луффи — ее губы близко к его лбу, а в глазах — голубой морской воде — литая нежность и тревога. Робин бывает такой не только с Луффи — но чаще всего с ним, и он думает, что хочет быть уставшим и слабым рядом с той, кого его собственный отец искал больше, чем родного сына. Луффи очень хочет найти в себе ревность к Робин или обиду. Их нет — и его голова вжимается в ее колени — если бы он мог, то предпочел бы быть ее ребенком, а не главы революционной армии и портовой девчушки на вынос, у которой Гарп выкупил обреченного на пустоту младенца за пару сотен белли. — Ты обязательно должна родить ребенка, — твердо говорит он Робин. — Ты будешь хорошей матерью, даже если у него не будет отца. Он силится сказать, что самое главное в жизни маленького человека это мама, но боится такой откровенности. А еще он слышит, как смеется на палубе Сабо — и знает, кого с собой привез его последний оставшийся брат. — Если я спрячусь от него в камбузе, он может уехать побыстрее? — Нет. — А если ты скажешь, что я приболел? — Тогда он не уедет отсюда вовсе. — И если Зоро вызовет его на бой? Или Санджи пересолит его порцию? И тогда не уйдет? Будущая чужая мама ласково прижимается губами к лбу бывшего чужого ребенка, баюкает на собственных коленях, оплакивает его прошлые и будущие потери, помогает ему встать. — Голова у тебя тяжелая, — ласково объясняет она, словно невзначай.