Анри де Грамон

Превыше страсти честь и страсть превыше жизни. (Пьер Корнель/ Сид) В оперу я собирался тщательно, несмотря на нелюбовь к этому жанру. Будь моя воля, я пошел бы в сорочке и бриджах, но выглядеть среди местных аристократов белой вороной не хотелось. Горничная принесла вычищенный камзол, и я надеялся лишь, что к вечеру, когда мне придется его надеть, чтобы во всем великолепии прибыть в оперу, жара спадет. Я снова запросил ванну, удивив прислугу чистоплотностью, камердинер побрил меня, помог одеться. В полном облачении я подошел к открытому окну – порыв свежего ветра взметнул тщательно уложенные волосы, я вздохнул полной грудью и улыбнулся, наверное, впервые искренне с тех пор, как узнал, что еду сюда. В конце концов, пока ничего плохого со мной не случилось, а жить, постоянно ожидая от судьбы удара, не хотелось. Я задумался, что буду делать, когда вернусь домой. Слово «если» старался не произносить даже в мыслях. Как там, интересно, моя милая бывшая невеста? Как Этьен? Нашел ли их граф де Брази, простил ли? Не передумал ли мой отец меня женить? Вопросов было множество, и все они касались моей жизни дома. Я мечтал, чтобы отец был надо мной не властен, и здесь и сейчас он не мог мне приказывать, однако жизнь моя легче не стала. Наоборот. Катерину и ее тетушку в оперу должен был сопровождать сам Карл, мне же выпала незавидная доля развлекать ее болтливых фрейлин, успевших надоесть мне еще за время путешествия. В назначенное время я стоял в холле дворца. Нас рассадили по экипажам, и мы тронулись в путь вдоль главного проспекта. Оперный театр столицы выглядел величественно. Посмотреть город как следует возможности у меня еще не было, однако уже увиденное поражало воображение красотой зданий и чистотой улиц. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что город любят и лелеют. Фрейлины Катерины развлекали меня ни к чему не обязывавшей болтовней, особенно интересуясь моим мнением о черноволосых горожанках. Признаться, горожанки едва ли не последнее, о чем я думал, но, как истинный аристократ, со всем пылом заверил дам, что никакие местные прелестницы не смогут сравниться с ними по красоте и изяществу. Мы расположились в соседней с королевской ложе. Дамы достали веера, и я постарался сесть так, чтобы они обдували и меня. Заиграли увертюру, зал затих. Мне очень скоро стало скучно, но поскольку вертеться, вставать, а уж тем более ходить, было попросту невежливо, я, приложив к лицу маленький театральный бинокль, разглядывал убранство театра. Сначала партер, потом бельэтаж, балкон, ложи. Позолота в свете свечей сверкала и переливалась. Разглядывая зрителей, оценивая открытые плечи дам, сюртуки их кавалеров, я провел почти весь первый акт. Опера шла фоном, не мешая, но и не привлекая моего внимания. А потом я взглянул на королевскую ложу и увидел его, мужчину, которого еще совсем недавно там не было. Он смотрел на меня неотрывно. И, видимо, давно. Так, словно из его легких выкачали весь воздух, и его воздух – я. И как только он перестанет на меня смотреть – умрет. Мне стало неловко. Я поерзал, отвернулся, попытался сосредоточиться на происходящем на сцене – без толку. Почему этот человек так на меня смотрит? Кто он? Что ему от меня нужно? Я зажмурился, вздохнул три раза и отругал себя за впечатлительность. Ну, смотрит и смотрит, мало ли почему. Однако не думать о нем не получалось. То, что его место рядом с королем, говорило о высоком положении. Очень высоком. Мундир же выдавал в нем военного. Я попытался незаметно скосить взгляд на королевскую ложу – он так и смотрел на меня, тоже совершенно не следя за оперой. Я начал злиться. На него за наглость, на себя за робость, на всю абсурдность ситуации. Вздохнул опять и, чуть прищурившись, посмотрел на него сам – храбро, настойчиво. Наши взгляды встретились. В полутьме зала его глаза казались дьявольскими – черные, с плясавшим в них отражением непотушенных свечей. Он будто даже не моргал. Я смотрел, не в силах отвести взгляд, как заколдованный. Он околдовал меня, обещая что-то такое, чего я еще не знал. Я испугался. Никогда на меня не смотрели так, никогда я не чувствовал себя столь странно – как жертва и как победитель в то же время. Закончился первый акт, раздались аплодисменты, занавес стал опускаться. Я моргнул, гоня наваждение, подскочил со стула и со всей скоростью, на какую только был способен, побежал к выходу. Я бежал, не чуя ног. Из ложи, по лестнице на первый этаж, к выходу, прочь из театра. Щеки мои горели, глаза слезились. Швейцар открыл дверь, я выскочил на свежий воздух, прислонился спиной к двери, отдышался, расстегивая пуговицы на камзоле. К черту! Стянул камзол, свернул и перекинул через руку. Мысль о том, чтобы вернуться в зал, даже не возникла. Я побрел по улице, куда глаза глядят. Шатаясь, как пьяный. И бродил почти до утра. Я чувствовал, что разгадка близко, очень близко, но никак не мог ее поймать. Казалось, что вот-вот мозаика сложится, и я все пойму. Но нет, не складывалась. Я вернулся во дворец ранним утром, замерзший и усталый, ночь выдалась на удивление холодной, обошел его по периметру в поисках бокового входа, был пойман охраной, долго объяснял, кто я и откуда. Но в итоге был накормлен в кухне и провожен в спальню. Когда в открытое окно засветило яркое солнце, вчерашний инцидент стал казаться не более чем фантомом. При свете дня у меня уже не получалось вызвать в памяти тот взгляд. Лица я, кажется, не запомнил вовсе. Меня нельзя назвать слишком чувствительным. Значит, было там, в ложе, что-то такое, что заставило меня бросить принцессу, навязанных мне фрейлин, сбежать, не попрощавшись. Но тогда я не мог иначе. Понимал, что если задержусь еще хоть на минуту, сойду с ума, задохнусь, перестану существовать. Глупость, конечно, никогда со мной такого не было. Я спал почти до вечера. Покидать комнату не хотелось, попросил, чтобы мне принесли ужин прямо сюда. Мне сообщили, что Катерина хочет со мной поговорить. Пришлось встать и одеться. - Анри, куда же вы вчера исчезли? – спросила она после традиционного приветствия. Тетушка, словно не одобряя присутствия принцессы в моей гостиной, сухо кивнула и села в кресло у окна. - Мне стало нехорошо, - ответил правду. - А сейчас? – принцесса казалась искренне озабоченной. - Сейчас почти нормально, благодарю. - О вас спрашивали. - Да? - Знаете, кто? - Не имею понятия. - Генерал д’Эпине. - О! – генерал был легендарной личностью. Не случись у него ранения, вряд ли мы одержали бы победу. И из-за какой-то привидевшейся мне ерунды я упустил возможность лично познакомиться с легендой! Тут в голову закралась мысль – а с чего это генерал будет интересоваться каким-то безвестным капитаном? - Он так и спросил: где де Грамон? – я улыбнулся. Катерина рассмеялась. - Увы, нет. Но я верю, что у вас, Анри, все впереди. И мы еще услышим ваше имя. Я ощутимо вздрогнул, липкие мурашки поползли по спине. А вдруг и Катерина что-то знает? Нет, вряд ли, она бы сказала. Ведь сказала бы? - Он просто увидел вас в соседней ложе, - Катерина улыбалась, а я вдруг понял, что мне не хватает воздуха. - Увидел в ложе? - Да, вы напомнили ему кого-то, - легкомысленно отозвалась она, не замечая моего состояния. - Напомнил? – я оперся рукой о стол. Могло ли быть, что именно д’Эпине так пристально рассматривал меня вчера? - Анри, вам плохо? - Что-то как-то… - Ложитесь в постель, мы позовем доктора. - Не нужно, - прошептал я. - Ничего не желаю слышать. Хлопнула дверь, и я снова остался один. Доктор пришел быстро. Представляю, какую суету подняла Катерина. Он потрогал мой лоб, посчитал пульс, попросил открыть рот. - Так, все понятно. Постельный режим и микстура трижды в день. - Что со мной? – я был уверен, что просто перенервничал. - Простуда, - просто ответил он. – Не мудрено. Дни жаркие, ночи холодные, пили, наверное, что-то ледяное. Он прошел к столу, оставил на нем пару небольших пузырьков. - Сегодня и завтра полежите в постели. Я поблагодарил и прикрыл глаза. Заболел, надо же. А может, я уже в театре был болен? Может, у меня был жар? И горящий взгляд мне лишь привиделся? Да, точно, так и было. Успокоенный, я вновь заснул. *** И проснулся на следующий день практически здоровым. Все-таки самовнушение – сила. Воспользовавшись данным мне доктором правом, на завтрак я не спустился. Однако сидеть весь день в комнате, опасаясь собственного разыгравшегося воображения, когда за окном ярко светит летнее солнце, было попросту глупо. И я решился. Встал, умылся и, все еще чувствуя некоторую слабость, спустился в сад. Катерина сидела на скамейке с книгой, ее тетушка дремала рядом, фрейлины заняли соседние скамейки. - Ваше высочество, - я склонился, поцеловал протянутую руку. - Анри, зачем же вы встали? – взгляд ее был ласков и нежен. С каждым днем, узнавая ее все лучше, я все больше убеждался, что Карлу несказанно повезло с невестой. - Благодарю, мадам, за заботу, но я никак не мог заставить себя провести этот чудесный день в душных комнатах. - Давайте пройдемся, Анри, - Катерина отложила книгу и легко поднялась. Пышные юбки зашуршали. - Конечно. Фрейлины как по команде поднялись следом, но Катерина взглядом приказала им оставаться на месте. Тетушка продолжала спать, иногда сладко причмокивая тонкими губами. У меня на языке крутилась сотня вопросов, но я не смел задать ни один их них. - Анри, - Катерина улыбнулась. – Спросите уже. Я рассмеялся. - Вы читаете меня, словно раскрытую книгу, мадам. Она польщенно улыбнулась. - Я не обманываюсь вашими речами, друг мой. - Смотрю, от вашей меланхолии не осталось и следа, - поддел я. Она смущенно потупилась. - Да. Знаете, Анри, Карл оказался совсем не таким, как я ожидала. - Да? – любопытство имитировать не пришлось. - Он… - она вновь улыбнулась. – Он очень умный. И обходительный. И кажется искренне заинтересованным во мне, - она внезапно взяла меня за руку, маленькие ноготки впились в мою ладонь. – Я боюсь ужасно, ночи не сплю. Все думаю, вдруг я все придумала себе? Вдруг я вижу то, чего нет? - Я не знаю создания, более достойного быть счастливым, чем вы, мадам. - Спасибо, Анри. Я счастлива, что могу быть с вами откровенна. Я улыбнулся, польщенный. - Вы можете мне доверять, - я легонько сжал ее ладони. - А завтра бал… - Да? - Его величество представит меня как свою невесту. Вы должны там быть, Анри. Я тяжело вздохнул. - Кстати, генерал тоже будет там. Из моих легких мгновенно испарился весь воздух, я открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, а Катерина продолжала улыбаться, считая, очевидно, что таким образом я демонстрирую восторг.