Анри де Грамон

Страсти — это ветры, надувающие паруса корабля; ветер, правда, иногда топит корабль, но без него корабль не мог бы плыть. (Вольтер) Д’Эпине не обманул. Пообещав мне время, он не появлялся несколько дней. Я даже успел несколько заскучать. По сравнению с ним, все, кто мог бы привлечь мое внимание, меркли, казались пустыми и мелкими. До церемонии бракосочетания принцессы Катерины и короля Карла оставалось менее двух недель. Медлить дальше было попросту глупо. Никаких инструкций я так и не получил, и ощущение опасности притупилось, постепенно сходя на «нет». И я принял решение – если сразу после свадьбы мне все-таки позволят вернуться домой, меня, я уверен, будет ждать очередная выбранная отцом невеста, и тянуть со свадьбой мне вряд ли будет позволено. Так стоило ли отказывать себе сейчас в головокружительных отношениях из-за старых страхов? Не буду ли я потом жалеть, что уехал, так и не ответив генералу? Ответ был однозначен. Тем более я и так жил без интимной близости куда дольше, чем привык. В тот же день я написал генералу. Было там всего два слова: я согласен. Полночи я не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок на мягких перинах. А с утра генерал нашел меня сам, когда я спустился в столовую позавтракать. - Анри, - он, встав за стулом, положил мне руку на плечо. – Я получил вашу записку. - Да? – голос мой был совсем хриплым, словно меня мучила жестокая простуда. - Я обещаю, что сделаю все, чтобы вы не пожалели об этом. Я улыбнулся. Генерал присел рядом, запросил чай и круассаны. - Анри, я думаю о вас день и ночь, - он накрыл мою ладонь своей. - Я тоже, - я опустил глаза и покраснел. Раз уж генерал считал меня настолько невинным, более того, желал этого, я решил его не разочаровывать. Тем более что эта игра и мне самому доставляла удовольствие. После завтрака мы прошли в сад. На одной из пустынных дорожек он прижал меня к яблоне и поцеловал. Я с готовностью приоткрыл рот, отвечая. - Вы кружите голову похлеще вина, - прошептал он мне в ухо. Я усмехнулся. - Так пьянейте же, мой генерал. И он снова меня целовал. Дальше мы шли, держась за руки. Как дети. Но смеяться по этому поводу отчего-то не хотелось. К сожалению, провести вместе столько времени, сколько бы нам хотелось, не было никакой возможности, у генерала были запланированы дела, поэтому в холле, у лестницы на второй этаж, нам предстояло расстаться. - Вы волнуете меня, Анри. Я горю рядом с вами. Хочу обладать вами, - он вновь прижал меня к себе, благо холл в этот час был совершенно пуст. – Хочу познать вас так, как не познавал никто, - я вновь нашел в себе силы смутиться. – Умоляю вас, спасите меня от этого пожара. - Ночью, - прошептал я едва слышно. - Сегодня? - Да. - Я приду. Мы снова поцеловались, я чувствовал, как горят мои губы, как сбилось дыхание, все тело было наполнено предвкушением. Я гнал страх, понимая, что он неуместен здесь, только не с генералом. Его внимание казалось мне даже излишним. Такую осторожность я оправдывал тем, что для него я был невинным юношей, не знавшим близости с мужчиной. И в тот момент мне хотелось даже, чтобы так и было. Он отпустил меня, улыбнулся ласково и ушел. А я решил пойти к себе в комнаты, ступил на лестницу, посмотрел вверх… и увидел де Лабрюйера. - И давно вы там стоите? – спросил зло. Ненавижу, когда подглядывают. Если сам не приглашаю, конечно. - Достаточно, де Грамон, чтобы понять, что напрасно я так спешил с инструкциями. - Прошу прощения? - Вы были в галерее? - В галерее? Нет, - признаться, я даже не знал, где это. - Тогда пойдемте. Я поднялся к нему, и мы вместе куда-то пошли. Один коридор сменял другой, де Лабрюйер хранил молчание. И это меня ужасно злило, в конце концов, жизнь моя только начала налаживаться. - Так что за инструкции и что за галерея? – не выдержал я. - Сейчас вы все поймете, де Грамон. Признаться, даже при вашей репутации не слишком разборчивого в связях офицера, - тут я вздрогнул и прищурился, задумавшись, насколько много ему известно и чем мне это может грозить, - не ожидал от вас такой прыти. - Объяснитесь, мсье, - зло прошипел я. - Прошу, - игнорируя вопрос, де Лабрюйер распахнул двери галереи, пропустил меня вперед. Вдоль стен висели картины, и с одного взгляда становилось понятно, что это галерея воинской славы. В центре правой стены – портрет короля в натуральную величину, напротив, на левой – такой же, но д’Эпине. - Подойдите к д’Эпине. И посмотрите на портрет рядом. Я послушался. Генерал на портрете выглядел моложе и как-то веселее, что ли. Я перевел взгляд на портрет справа от него. И замер, не дыша – на меня смотрел я сам, только черноволосый и кареглазый. «Капитан Виктор де Биль», - гласила табличка под портретом, датирован он был позапрошлым годом. Я сглотнул, зажмурился, словно за то время, что я не смотрел на портрет, там могло что-то измениться. «Вы так похожи на мсье Виктора», - память услужливо подкинула слова служанки. Открыв глаза, я снова вгляделся в изображенного мужчину. - Как это возможно? Де Лабрюйер встал рядом, заложив руки за спину. - Не знаю, де Грамон. Однако сходство налицо. - Вы поэтому меня сюда отправили? – не могу сказать, что в голове одномоментно сложилась полная картина, но многое стало понятнее. И рядом стоял человек, от которого на этот раз я собирался добиться ответов на все свои вопросы. – Что с этим де Билем? - Он погиб. Спасая Д’Эпине. Поэтому генерал был лишь ранен. - Они… - вопрос крутился на языке, но я не мог найти в себе сил его задать. - Были ли они любовниками? – де Лабрюйер усмехнулся. – Были. Много лет. Я сглотнул. Вновь прикрыл глаза. - Генерал потом как с цепи сорвался. На наше счастье, Карл подписал мирный договор прежде, чем он успел встать с постели. Но если генерал захочет войны – а он жаждет мести – Карл не сможет ему отказать. - Почему? Неужели он имеет настолько сильное влияние на короля? - Да. Странно, что вы этого еще не поняли. Д’Эпине – кузен Карла. Они росли вместе. Более того, Карл привык во всем его слушаться. По сути, именно д’Эпине определяет политику страны. Вы понимаете, что будет с нами всеми, если война все-таки начнется? Я медленно кивнул. Войну нам не потянуть. - О вашем сходстве с де Билем, - продолжил он. – Мы узнали случайно… - И решили, - подхватил я, - что если дать генералу копию утерянного любовника, он перестанет думать о войне? - Точно так. Наши шпионы доложили, что последнюю неделю приготовления к войне не велись. Впервые за последние месяцы не было сделано ничего. - Почему же вы связываете это со мной? Король околдован принцессой, зачем ему война? – я пребывал в шоковом состоянии, ужасно хотелось закрыть глаза и оказаться где-нибудь в другом месте, подальше от интриг, королей и генералов. - Не прикидывайтесь большим дураком, чем являетесь! – сносить оскорбления я не был намерен. Помнится, мы стрелялись и за меньшее. Я ударил де Лабрюйера. Да, это было неразумно, возможно, даже гибельно для меня, но никакая сила не могла остановить сейчас моего гнева. Он прижал руку к щеке и отшатнулся. - Де Грамон… - Как же вы мне надоели! – я уже кричал. – Насквозь лживый, мерзкий. Мне одним воздухом с вами дышать противно. Это была ваша идея, да? – я наступал, уже практически нависая, де Лабрюйер отступал. – Вашей идеей было подложить меня под несчастного генерала? Вернуть ему погибшего любовника? Только я не де Биль, черти вас раздери, - я дышал ему в лицо. – Не де Биль! - Я знаю, - де Лабрюйер обхватил руками мою голову, притянул к себе и попытался поцеловать. Я оттолкнул. - Сумасшедший! Вы сумасшедший, - я обнял себя за плечи, отошел к портрету короля. – Ладно, - меня все еще трясло. – Почему вы не сказали мне раньше, что моя миссия – очаровать д’Эпине? - Он почувствовал бы фальшь… - голос Северина был тих. – Понял бы, что вы там не случайно. А так… вы смогли, де Грамон, сделать то, что не под силу было всему нашему дипломатическому корпусу. - Тварь, - прошипел я. Мне было жалко себя, жалко д’Эпине, виноватого лишь в том, что на его чувствах играли. - Мне жаль… Я повернулся к нему лицом и в голос рассмеялся. - Вам жаль? Кого? Себя? Меня? Родину? Кого вам, черт побери, жаль? - Анри… - Я не разрешал вам! - Де Грамон, - послушно отозвался де Лабрюйер. – Если бы был хоть малейший шанс решить все иначе… Я скривился. - Вот только не нужно опять этого «мне так жаль». Вам не жаль. Вы, смотрю, не особо-то высокого мнения о моей особе. - Это не так… Он подошел близко, посмотрел в глаза. - Я все о вас знаю. Я поперхнулся новыми оскорблениями. - Что? - Знаю про де Блуа. Я закусил губу. - Чудесно. Он порывисто схватил меня за плечи, притянул к себе. Я не сопротивлялся. Уткнувшись носом в его камзол, я вдохнул – пах он очень приятно: чем-то свежим и легким. - Мне правда жаль, де Грамон. Ужасно жаль, - его жаркое дыхание шевелило волоски на моей шее. - Просто… - он вздохнул. - Не влюбляйтесь в него, прошу вас. Храните холодную голову. Помните, что не вас он любит. Просто потерпите… Я оттолкнул его. - Господи, какой же вы гадкий! – других слов у меня в тот момент не было. Мне хотелось схватить его за волосы и бить головой о стену, чтобы смыть это непонятное выражение с его лица, заставить страдать так же сильно, как страдал сейчас я. Хотел причинить ему такую боль, какую не причинял никому и никогда. – Ненавижу! Я повернулся спиной и быстро пошел к выходу из галереи, молясь только об одном: не сорваться окончательно. Злость кипела во мне, требуя выхода. Де Лабрюйер не окрикнул меня, он так и стоял там, где я его оставил. И в полной тишине набатом в мозгу отдавался звук моих шагов. Всего лишь раз в жизни я сорвался по-настоящему. С де Блуа. Наверное, он слишком увлекся, унижая меня, и во мне что-то сломалось. Стало все равно, умру я или буду жить. Тогда я едва не убил его, и только более крупное сложение и опыт ближнего боя спасли его. Он сумел оторвать мои руки от своего горла и оттолкнуть меня. С того дня между нами что-то неуловимо изменилось, он понял, что я более не безответная жертва, над которой можно безнаказанно глумиться, я могу ответить. И отвечу. Естественно, я предполагал, что меня собираются использовать. Чего не ожидал, так это цинизма, с которым это собирались делать. Меня использовали как шлюху, приманку для генерала, как грелку для постели, основная цель которой – удовольствие хозяина. И если хозяин доволен – в доме мир. Ценой свободы грелки. Вот только никому и дела нет до ее чувств и эмоций. Особо бесчувственные и циничные могли бы спросить: а что такого, ведь де Грамон и так отдался бы генералу? Отдался бы. Вот только это был бы акт моей доброй воли, удовольствие, подаренное мною Д’Эпине, не измерялось в материальном эквиваленте. Я не чувствовал бы себя продажной девкой, я отдавался бы искренне, ни на что, кроме ответной искренности, не рассчитывая. Теперь же я не представлял, как буду смотреть генералу в глаза. Я не любил его, но безгранично уважал. За доблесть, за силу, за нежность. За взгляд, каким он смотрел на меня. Кого только он видел перед собой? Де Грамона или де Биля? В бюро обнаружилась запечатанная бутылка красного и бокал. Я не раздумывал ни минуты. Позже я лежал в постели, все еще кипя злобой. В тот момент я ненавидел их всех – своего короля, лживого де Лабрюйера, генерала, любившего вовсе не меня. И когда раздался стук в дверь, не открыл.